“Господа” приветственно-понимающе закивали, попятились.

— Да, мы… знаете, на одну секундочку, — смутился “дядька”. — Мужа вашего проведать. Рыбки вам привезли свежей.

— Спасибо, господа, — поблагодарила Мара. Три снеговика, не выдержав вторично буржуазного обращения, покинули комнату, раскланиваясь и нашептывая по углам: “спасибозапокупку, спасибозапокупку…”; входная дверь захлопнулась за ними — я засмеялся, прочувствовав комизм нелепо оборвавшейся сцены.

— Котик… — позвала Мара, ее голос дрожал.

— Не волнуйся, — ответил я, входя в комнату и включая люстру: русалка лежала на боку, задрапированная в покрывало; книги и машинописные листы ровными стопками лежали рядом на полу.

— Ты достал свежей рыбы? — тихо спросила Мара.

— Да, — кивнул я.

— Какой? — спросила она.

— Сейчас посмотрю, — ответил я и пошел в ванную; кран едва функционировал, я шире раскрыл ему рот, предоставляя живой рыбе максимум возможностей. Что могут значить двадцать-тридцать литров воды — один-два лишних глотка свободы? Имеют они столь уж принципиальное значение? Ведь свобода не спирт, ее не разбавишь, она либо есть, либо ее нет вовсе. “Философ хренов”, - съязвил внутренний голос. Но рыбки-таки повеселели, закружились хороводом: пескари, караси, окуни, плотва, карпы, даже несколько аквариумных гуппи и золотых рыбок.

— Принц мой нежный, друг мой ласковый, — позвала Мара, голос ее задрожал, предвещая слезы. — Иди ко мне…

Я вернулся, встал на колени возле кровати.

— Девочка моя радостная… — я уткнулся головой в покрывало, в том месте, где живот ее…

— Да, котик, ты прав — я еще девочка, но я знаю, как помочь и тебе, и себе… — она говорила тихо, ее колотило ознобом нервного порыва, — …я поняла, я еще не человек, не женщина, я… я еще…

— Нет! — закричал я. — Не говори так! Это мы, все вокруг нелюди, мы-ы, — зарычал, завыл я — слов не хватало, слов не было, они исчезли, как исчезла плоть, именуемая “Я КОТИК”, отказываясь, как во все предыдущие дождливые и пасмурные дни, плыть по течению, покачиваясь и воняя…

— Остановись, не спорь, не перебивай, послушай меня, — Мара лохматила мои волосы, трепала уши. — Я люблю тебя, и, надеюсь, ты… тоже меня любишь. — Я завертел головой, крепко сжал ее ладони, прошептал:

— Мара, любимая.

— Спасибо, я… окончательно уверена. Я приняла решение: стать настоящей женщиной, — она глубоко вздохнула. — Отнеси меня в ванную, — и спросила, подхваченная и прижатая: — Там много рыбы?

— Да, почти пятьдесят килограммов.

— Спасибо, — повторила она. — Неси меня скорее, опусти в воду и оставь одну на трое суток, хорошо? Нет! — она закрыла ладонями мой рот, сомкнула губы. — Молчи, мой принц! Молчи, мой мальчик! Я сама должна! И сделаю все, на что способна: либо стану настоящей женщиной, либо обращусь безмозглой рыбой…

— Нет! — я вытряхнул из себя слово, и еще одно: — Не-ет!

— Неси меня… — приказала Мара, впившись в меня темными, как омут, глазами, — неси. Иного выхода нет. Выхода нет. Нет…

И я отнес ее, отнес в кипящую рыбой воду, опустил, убрал руки.

— Спасибо, котик, — сказала она. — А теперь — иди.

— Может, разбавить теплой? — предложил я, кисло улыбаясь.

— Ты же знаешь, что моя вода — ледяная. Но я стану теплой, я стану горячей, я сделаю тебя богатым и счастливым! Ты… ты только дождись меня, хорошо?

— Что ты говоришь такое?

— Нет, ничего. Ничего страшного. А теперь уходи и возвращайся через трое суток, возвращайся и ничему не удивляйся, ничего без меня не предпринимай… поцелуй меня… — я коснулся холодных губ, почти ледяных. — Чао! — выкрикнула Мара, нырнув. Ее волосы разбежались по воде; я, загипнотизированный, покинул квартиру.

IV

Ветер лениво потянулся, распрямив спину, нехотя поднялся, зашелестел умиротворенными сухими листьями ночного парка. Разогнав демонстрацию туч, он включил месяц-ночник, осветив мне путь, которого я не искал.

“Зачем я оставил ее одну? Как я смог? Бросил? Да, фактически бросил. Ну и что, если у нее нет ног! Нет и не надо! Зато есть хвост и… тьфу, тьфу… ну о чем ты думаешь, а, скотина? Неужели в душе нет ничего святого и светлого? Неужели даже мысли о любви и красоте не способны смыть с тебя грязь?”

“Ты — мазохист, — растолковал внутренний голос. — Ты не понял главного: от полного падения нас защищает именно чистота русалок”.

Кто ж тебе скажет — вздохнул я, вспоминая, как носил Мару на руках, как целовал в розовое ушко, как опускал ее в воду, а она, шалунья, резвилась в айсбергах взбитого шампуня. И еще я вспоминал, вздыхая, как русалка любила смотреть стереовизор, особенно передачу “В мире животных”, пока он не отрубился.