Читаем Избранные эссе полностью

И оказывается, эти постхиппи, которых вспомнил консультант, на самом деле активисты PETA. На ФОМе 2003 года людей из PETA не видно[326], хотя они были заметны на предыдущих фестивалях. Начиная где-то с середины девяностых во всех журналах и газетах, от «Камден геральд» до «Нью-Йорк таймс», появлялись призывы PETA бойкотировать Фестиваль Омаров в Мэне с открытым письмом какого-нибудь знаменитого представителя этого движения, например Мэри Тайлер Мур, содержание которых обычно сводится к фразам типа «Омары невероятно чувствительны» и «Для меня съесть омара – это недопустимо». Более конкретными были замечания Дика, нашего румяного и чрезвычайно общительного посредника в фирме аренды автомобилей[327] о том, что PETA так часто здесь околачивалась в последние годы, что между активистами и местными на фестивале теперь существует некий хрупкий толерантный гомеостаз, как то: «Пару лет назад бывали инциденты. Одна женщина сняла почти всю одежду и раскрасилась под омара. Ее чуть не арестовали. Но в основном их не трогают [стремительная серия двусмысленных смешков, что с Диком случается довольно часто]. Они занимаются своим делом, а мы – своим».

Эта беседа происходит 30 июля на трассе-1, пока мы едем четыре мили в течение пятидесяти минут от аэропорта[328] до дилерского центра, чтобы подписать бумаги на аренду автомобиля. Несколько невоспроизводимых логических переходов от анекдотов про PETA спустя Дик – чей зять, оказывается, профессиональный ловец омаров и один из постоянных поставщиков Главного Шатра, – объясняет, что́ он и вся его семья считают решающим фактором в проблеме моральности-бросания-живого-омара-в-кипяток: «В мозгу у людей и животных есть отдел, благодаря которому мы чувствуем боль, в мозгу омара этого отдела нет».

Не считая того что этот тезис можно опровергнуть девятью разными способами, заявление Дика все же весьма интересно, потому что оно более или менее повторяет декларацию фестиваля относительно омаров и боли, входящую также в викторину «Узнай свой омаровый IQ», которая появилась в программе ФОМа в 2003 году: «Нервная система омара очень примитивна и на самом деле больше похожа на нервную систему кузнечика. Она децентрализована, мозг отсутствует. Человек чувствует боль благодаря коре головного мозга, у омара же коры нет». И хотя звучит это весьма заумно, большинство неврологических доводов в последнем заявлении либо лживы, либо неточны. Кора головного мозга у человека отвечает за высшую деятельность: разум, метафизическое самосознание, язык и т. д. Восприятие боли, как известно, это часть гораздо более старой и примитивной системы ноцицепторов и простагландинов, которые находятся под управлением ствола и таламуса головного мозга[329]. С другой стороны, кора мозга действительно имеет отношение к тому, что мы называем страданием, несчастьем или эмоциональным восприятием боли – т. е. она отвечает за разделение болезненной стимуляции на неприятную, очень неприятную, невыносимую и т. д.

Прежде чем двинуться дальше, давайте признаем, что вопросы о том, до какой степени разные виды животных способны испытывать боль и почему это может служить оправданием причиненной этим животным боли с целью употребления их в пищу, – все эти вопросы чрезвычайно сложны и запутанны. И сравнительная нейроанатомия – только часть проблемы. Боль – это целиком субъективный, психический опыт, поэтому мы не способны чувствовать чью-то боль, кроме своей собственной; и даже принципы, позволяющие нам понять, что другие человеческие существа испытывают боль и вполне обоснованно заинтересованы в том, чтобы ее не испытывать, связаны с тяжеловесной философией – метафизикой, эпистемологией, теорией стоимости, этикой. Тот факт, что даже наиболее высокоразвитые млекопитающие не владеют речью, чтобы рассказать нам о своем субъективном психическом опыте, – это только первый слой дополнительных сложностей в попытке распространить наши рассуждения о боли и морали на животных. И чем дальше мы движемся от высших млекопитающих в сторону коров и свиней, собак, кошек, грызунов, птиц, рыб и, наконец, беспозвоночных вроде омаров, тем более абстрактной и запутанной становится проблема боли.