Читаем Избранное полностью

— Дедушка спросил меня, чувствую ли я что-нибудь, и я сказал «да». Я действительно чувствовал. Но для меня это не было что-то движущееся. Мне казалось только, что кто-то наблюдает, поэтому я решил — это смерть. И подумал — наверно, он умирает.

— Нет, то была не смерть.

— А на следующий день после того, как он слег, его навестил отец Грегги.

— Поскольку никто не знал о моей болезни, то, когда доложили о его приходе, я решил, что он послан шпионить — выведать, что я пишу о курсильо. «Demontres![101] — заорал я. — Я не приму его!» Но он все-таки ко мне вошел. До этого я видал его только однажды, во время занятий — он был там одним из лекторов. Тогда он не произвел на меня впечатления. Но тут, едва он вошел, я понял, что он видит меня насквозь. Я стар, он молод, и все же мы были как близнецы, я это сразу почувствовал. И когда он склонился над постелью, в его лице я видел свое лицо. Ему не надо было ничего угадывать, я мог ничего не рассказывать ему: он знал, что я во власти каких-то ужасных сил. «Успокойтесь, — сказал он, — и не противьтесь мне». И я тогда почувствовал, что верю ему. День и ночь я обливался потом, хотя в моей комнате есть кондиционер, я боялся уснуть. А тут вдруг ощутил прохладу, вдохнул в себя свежий воздух и через минуту уже спал.

— Каким же образом отец Грегги это сделал? — спросил Джек.

— Не знаю. Когда я проснулся, он все еще сидел рядом со мной, но оно исчезло. Я чувствовал себя очень слабым, однако это уже не была немощь. А вот он выглядел больным, словно опустошенным. Потом появилась Моника с врачом, который осмотрел меня и сказал, что кризис позади. Я даже не заметил, когда ушел отец Грегги. После полудня я уже смог встать с постели и с помощью Андре даже походил немного.

— Дедушка объявил мне, что он намерен снести статую Александра Великого и фонтан, а я рассмеялся и спросил, чего ради. А потом, когда он сообщил отцу Грегги о своем намерении, тот сказал: «Это идол гордыни, но вы победили гордыню в себе, и теперь идол бессилен». Так что Алехандро Великий все еще на месте.

— Я выздоравливал, но, как ни странно, то были дни глубокой депрессии. Ужас прошел, хотя я чувствовал, что память о нем будет преследовать меня до конца моих дней. Его тень никогда меня не оставит. Отец Грегги, который стал духовным наставником неверующего, не навязывал мне религию. Да и я не считал, что она может исцелить от депрессии. Я обратился только потому, что обрел веру, а не облегчение. В религии, как говорят, искать — уже значит найти.

— Путь к цели — это уже цель, — сказал Андре.

— И словно чтобы напомнить мне, что вера не сулит облегчения, меня, после того как я возвестил о своем обращении перед самим кардиналом, приветствовали орущие демонстранты, которых подослали поиздеваться надо мной, осмеять мое возвращение в лоно церкви.

— Мне надо еще раз поклясться, — спросил Алекс, — что я не имею к ним никакого отношения? Тот, кто устроил демонстрацию, знал, что в то утро вы, папа, отправились к кардиналу, а я этого не знал. Вы не почтили меня своим доверием.

— Ты уже тогда начал поругивать меня за связь с отцом Грегги и с тем, что ты называешь монахократией.

— А кто научил меня так отзываться о монахах и осуждать любую связь с ними?

— Меа culpa, теа maxima culpa…[102]

— Вы рассказали свою историю, папа. Теперь позвольте мне рассказать мою. И заметьте, до этого момента я не знал, что она есть часть вашей.

— Caramba!

— Андре может это подтвердить. Вы, папа, и я прошли через одно и то же испытание одновременно — но с разными результатами.

— Отец, тут есть еще кое-что, чего вы не знаете, — сказал Андре. — Возможно, это я виноват в том, что случилось с вами. Дедушка, это было, когда отец Грегги впервые появился у вас, когда оно — то самое — вас оставило. Если помните, в тот день я заглянул к вам после обеда, а потом поехал навестить отца. Я жил тогда вместе с мамой, Джек, но у отца бывал регулярно. Вечером он ждал меня, потому что хотел узнать, как дела у дедушки. Я сидел за рулем и вдруг ощутил, что в машине еще кто-то есть. Знаете, такое чувство, будто волосы встают дыбом. Но это продолжалось всего секунду, и я решил, что пугаю сам себя. Отца я застал в кабинете, он был занят бумагами, но повернулся в кресле, чтобы выслушать меня. И вдруг он замер, весь напрягся, глаза у него стали какие-то дикие, а на бровях выступили крупные капли пота. «Что с вами, па?» — спросил я. Но он не мог сказать ни слова, только беззвучно открывал рот.