Читаем Избранное полностью

— Видите ли… мы, народ еще чрезвычайно молодой… и я… неоднократно заявлял об этом и королю… У меня нет ничего, кроме священной веры, за которую я готов отдать жизнь в любой момент. Дух правды, и справедливости, и прогресса румынского народа!.. О, господа! Никто не знает, как тяжела и неблагодарна наша карьера журналиста…

И на эту тему, вернее не имея никакой темы, он в состоянии говорить целые часы. И что же, товар такого рода еще не потерял окончательно спроса.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Я наживу себе врагов. Молодые люди, которые узнают себя в этом портрете, наверное никогда не протянут мне руку, будут косо смотреть на меня и возненавидят меня… О, какое счастье!..

Нет ничего приятнее, как возбудить ненависть людей такого рода!.. Однако интересно, если бы вы познакомились с Кимицэ, как с журналистом. «Хм!.. каким бездушным невеждой должен быть журналист, который не в состоянии в статье из двух столбцов привести хотя бы самую маленькую цитату из жизни какого-нибудь императора, какое-нибудь изречение или мудрые высказывания одного из философов». Вот как частенько размышляет неоцененный Кимицэ в своей карьере журналиста. У него есть книга: «Исторические изречения и философские наставления».

Весь источник его вдохновения, вся его сила как просветителя общественного мнения заключается для него в этой драгоценной книге.

Есть люди, которые никогда не в состоянии прийти к определенному мнению, плохому или хорошему, никогда не могут твердо придерживаться определенных взглядов.

Им не хватает развития, полета мысли и всех тех свойств, которые требуются для того, чтобы подняться на высоту твердого убеждения, — они живут подобно некоему роду умственных паразитов, приплясывая под чужую дудку, меняя свои убеждения на каждом перекрестке, никогда не имея серьезной причины для того, чтобы принять идею или отвергнуть ее. Это счастливые люди, зажигающиеся чужим огнем; им незнакома работа мысли — эта священная и испепеляющая душу мука светлого разума. Из такого теста вылеплена и особа Кимицэ.

Десять часов утра. Вот он, озабоченный и важный, направляется мелкими шажками в редакцию. Прибыл. Величественным жестом распахивает дверь, с треском захлопывает ее, затем стремительной походкой направляется к письменному столу и все с тем же чванным видом бросает служителю пальто, а товарищам по работе: «Bonjour, messieurs»[4].

Потом усаживается перед кипой газет, развертывает некоторые из них и, пробежав их глазами, с пренебрежением отбрасывает в сторону. Безмолвно берет несколько листков белой бумаги, поудобнее устраивается на стуле, кашляет, как оратор, собирающийся говорить, после чего легким, изящным жестом кокетливой дамы берет перо и начинает писать. Миг — и страница исписана. Время от времени он останавливается, закуривает папиросу, выпуская вместе с кольцами дыма притворный вздох, — это по адресу администратора. Затем подносит руку ко лбу, стискивает виски — и вот статья готова.

Слова, слова, слова… Вот к чему сводится вся работа этого счастливого журналиста. С какой легкостью он водит пером; с какой быстротой и ловкостью жонглирует пятью-шестьюстами слов на языке, которым владеет плохо; можно было бы поклясться, что это не родной его язык, если бы он знал другой лучше. Он без конца пережевывает весь этот вздор и воображает, что он, неутомимый Кимицэ, владеет редким талантом; он верит, что в самом деле является значительным фактором «национального прогресса», как он выражается.

Вот человек, который в своей жизни не прочел до конца ни одной серьезной книги. В его голове бродят выжимки всех споров, услышанных им на улице и в кафе; кое-какие отрывочные сведения о том, «как обстоят дела в Европе»; несколько анекдотов из жизни великих людей; несколько французских поговорок; а все остальное — это беспредельное нахальство и беззастенчивая ложь.

С виду Кимицэ всегда спокоен, он искренне восхищается всем, что пишет, говорит, делает и ни за что не поменялся бы своей головой ни с кем на свете. Он постоянно наслаждается полным, счастливым и безмятежным самодовольствием, ни одному ученому не свойственна такая всеобъемлющая гордость победоносца; но зато она неизбежно свойственна всякому надутому и кичливому невежде. С Кимицэ никогда не случалось так, чтобы во время писания рука его, сжимающая перо, неподвижно застыла на несколько минут на середине страницы. Нет, ему стоит только повернуть кран — и слова льются неудержимым потоком. Счастливец. Как же ему было не возомнить о себе?