Читаем Избранное полностью

— Пожалуйста, без сентиментальностей, не я декретировал эту парадоксальную истину. А раз это так, решил я, зачем же еще интересоваться именем, личностью, индивидуальностью людей? Зачем я буду сам себе все усложнять? Я отвечаю не за такого-то и такого-то, не за его проблемы, не за его образ мыслей, ибо у каждого, наверное, есть свой образ мыслей, — я отвечаю за энное число винтовок! И тогда человек — ты будешь смеяться — становится стандартом. Равным номеру. Видишь, я мыслю, как великий полководец, — засмеялся Курт. — Я тоже отупел. Но это не честолюбие вождя, не считай меня таким ослом! Это для удобства. Если мне под командование дают энное число людей, то почему же мне не отвечать только за то, что я получил? За номер. Твой парень — это номер пятый. Так ему вышло при подсчете… Как, ты сказал, его зовут?

— Ристя…

— «Пятый» запомнить легче, чем «Ристя». Эта игра иногда меня занимает. Например, является седьмой и рапортует: «Сегодня ничего нового!» Или я вижу, что в защите играет двадцать третий. Обвожу мячом двадцать третьего и забиваю гол левой. Хожу среди номеров… Ты не находишь, что это забавно?

— По правде говоря, нет…

День спустя они возвращались от девушек. Курт шел без фуражки, заложив руки за спину. Ему хотелось загореть на солнце, чтобы начинавшая лысеть часть головы не оставалась белой.

— Знаешь, — сказал Курт, — эти девушки меня развлекают. Хотя они изрядные дурнушки. Ты когда-нибудь писал некрасивое?

— Пытался, но у меня не получалось.

— Вечно ты говоришь одно и то же: не получалось. Почему?

— Видишь ли, и у Рыжей есть нечто необыкновенно красивое.

— А, знаю, бедра. Ты мне как будто говорил: «Любая часть человеческого тела может быть красива». Кажется, это твоя теория. Ты мне и примеры приводил… Бедра, написанные… Ну, классиками мировой живописи. Было бы забавно, если бы и Рыжая прославилась! При твоем посредстве… Да, чуть не забыл, шеф приказал тебе арестовать этого твоего парня, ну, пятый номер… Три дня карцера…

— За что?

— За его шутку… Шеф говорит, что это мрачная шутка и если бы он не был так снисходителен, то наказал бы построже.

— Какая шутка? — Тони остановился, испуганно глядя на Курта.

— С призраком…

— Но как ему стало известно, Карол?

— Мы играли в покер, и я рассказал ему об этой проделке. Он тоже смеялся, осел.

— Но ведь ты дал слово, что не скажешь ему!

— Да?!

— Ты обещал, что не скажешь!

— Извини меня, я забыл. Слишком милая была проделка, чтобы хранить ее только для себя… Впрочем, ничего страшного, посидит три дня в карцере, и все.

— Я люблю Ристю, — сказал Тони.

— Что это означает: люблю? Разве он женщина? Делать из этого проблему глупо: он просидит всего три дня! Он их и заслужил, поверь! За такую удачную шутку стоит провести три дня под арестом.

— А почему ты не сказал мне вчера вечером?

— Уверяю тебя, забыл.

10

Ристя мылся до пояса. Сербезан поливал его водой из ведра. Ристя пел гнусаво, на поповский манер:

— Да святится имя твое, господи, вразуми нас, грешных… Лей же и на спину… Ох, ох, ох, о-ох, — протяжно запел он. Потом снова затянул басом: — Дай им, господи, земли, досыта дай им, ведь у тебя ее много-о-о… Дай им земли и сверху и снизу, дай им и по бокам, потому как у тебя земли изобилие… Ублажи их, покрой их, чтоб не было им жарко, и не оставь их, господи, твоей милостью…

Сербезан, обычно крайне молчаливый, сейчас помирал со смеху.

Тони подходил медленно, словно ему предстояло арестовать самого себя.

Увидя его, Ристя пошел ему навстречу, вытирая рубашкой лицо и грудь.

— Девеселец, — сказал он Тони, — я искал тебя все утро. У меня хорошие вести. Мне написали мои, из дому… Хочешь я тебе прочту? — И он сунул руку в карман брюк. Вытащил конверт и начал читать: — «Дорогой сыночек…» — мать пишет, — добавил он, — она все обращается со мной так, будто я еще в люльке… Говорит: «Смотри не простудись, не спи ночью на холодной земле, подстели хоть сена, береги свое здоровье, потому как человек без здоровья не может ни жать, ни пахать…» Такая уж она заботливая, думает, что я сюда спать пришел… Ну, эти советы мимо… Вот что я хотел тебе прочесть… «Дорогой сыночек, у нас начали молотить…» Слышишь, у нас пшеница поспела и началась молотьба… Ну… «Дорогой сыночек, Иоана, дочь Ионицэ, спрашивала о тебе…» Не знаю, с чего это она спрашивала, я о ней не спрашивал…

Тони не мешал ему читать письмо и слушал, но до него далеко не все доходило. Потом объяснил, зачем он пришел.

— Меня кто-нибудь видел? — удивленно спросил Ристя, держа конверт в руке.

— Не думаю…

— Кто-нибудь донес на меня майору?

— Нет, нет, — уверял его Тони.

Теперь он не боялся ножа, которым грозил Ристя. Его волновало другое. Только для того, чтобы не молчать, он добавил:

— Может быть, ты натворил еще чего-нибудь…

— Ладно, иду, — сказал Ристя и быстро надел рубашку. — Что карцер, что караул — все одно.

Ристя шел впереди, Тони следовал за ним, глядя на следы его шагов.

11

Под вечер Тони и Курт ушли гулять в поле. Добрались до вершины голого холма. После легкого дождя от этого клочка накаленной известковой почвы пахло горячей известью.