Читаем Избранное полностью

Итак, очень прошу тебя, моя милая Ханеле, оставь злоязычье и клевету. Это несправедливо, и тебе совсем не подходит; пусть наговорами занимаются местечковые бабы, тебе же, моя золотая, предстоит приехать в Америку. Здесь женщины особые: серьезные, сдержанные, деловые, точно мужчины.

Потом ведь твой Шмуел-Мойше не портняжка какой-нибудь или сапожник, чтобы бросить жену ради другой. Ты не должна этого думать, ты меня просто оскорбляешь. Твои слова для меня что острый нож. Если бы кантор Лейб и его дочь прочитали твое письмо, они бы от меня совсем отвернулись, и я бы очутился будто в пустыне и наверняка бы погиб, ведь языка я еще не знаю, только отдельные слова, куда же я сунусь один?

А теперь прошу тебя, моя милая Хана, очень прошу взять малыша за ручку, пусть начертит мне что-нибудь на бумаге, хоть буковку увидеть, написанную им. Творец небесный, как часто я плачу, притаившись в уголочке! И отчего я плачу? Оттого, что господь не сподобил меня обучать своего ребенка торе. Я и так расстроен, а тут еще твои письма растравляют мои раны. Вот сегодня кантор Лейб просил меня, и Гнендл, здесь ее зовут Софьей, к нему присоединилась, чтобы я пошел с ними послушать ее пение и посмотреть, как она танцует, а я не захотел. Кантор Лейб тогда снова назвал меня глупым хасидом, а Гнендл надула губки. Но это не беда. Я иду своим путем и не собираюсь с него сворачивать.

Будьте же здоровы и ты и дитя наше, как желает тебе твой муж

Именем бога прошу никому не рассказывать историю с одеждой, пусть ни одна душа об этом не знает. Мне было бы стыдно показаться людям на глаза.

Четвертое письмо

Моей добронравной жене госпоже Хане, да продлит бог ее годы.

В десяти письмах я не то что Гнендл, но и имени отца ее ни разу не упоминал. Я уж сколько недель даже не видел их, с большим трудом мне удалось снять другую комнату, у одного резника, а ты все свое — Гнендл да Гнендл, Софья да Софья. И чего она тебе далась? Ну, чего? Дай мне так бог здоровья, дай нам так бог обоим здоровья, чтоб мы так свиделись на радостях с тобой и с ребенком, как я собственными глазами видел, что к Софье, заглянувшей к отцу на фабрику, подошел сам директор и стал заговаривать с ней и любезничать. Хотя слов его я не понял, мне не трудно было догадаться, что голова директора занята отнюдь не богоугодными делами, он пытался еще за щечку ее ущипнуть. И что же? Софья звонко шлепнула его по руке, я прямо застыл от удивления. Ты бы видела, как она отвернулась от него, с какой гордостью удалилась, удовольствие было смотреть…

Как видишь, Гнендл вопреки всему — благородное дитя, и ты зря плохо о ней думаешь. Ты пишешь, что она хочет меня поймать, как рыбу в сеть, и тому подобные глупости, но я готов поклясться в Судный день над свитком торы — неправда это. И все же в угоду тебе я держусь от нее подальше, всячески избегаю. Если и случается иногда встретиться, то на все ее слова только и кивну толовой. И опять-таки по совести говорю, что ты напрасно ее подозреваешь, не прогневить бы тебе всевышнего. Но это бы все ничего, я бы, как всегда, промолчал, если бы тут не вышла история, господи спаси и помилуй! Лучше бы меня земля проглотила, чем такой позор!

Прошлую неделю мне на работе дурно стало. Замельтешило в глазах, и я повалился без памяти. Очнулся я уже дома, около моей постели стоял доктор. Он сказал, что у меня лихорадка, так называют здесь трясучку. Пролежал я дней десять, и все это время кантор Лейб не отходил от меня, ухаживал, как родной отец. После я узнал, что и Софья навещала меня, когда я лежал в жару. И как на грех именно тогда пришла от тебя открытка, в которой ты все свои горести вымещаешь на ни в чем не повинной девушке. Ну конечно же они открытку читали, ведь я лежал в беспамятстве…

В то самое время, когда ты писала свои нехорошие бранные слова, возводила на людей напраслину, они за меня были готовы жизнь отдать: вызывали докторов, оправляли постель, подавали лекарства, кое-какие собственные вещи заложили, чтоб меня спасти, даже бутылку вина купили. Я, конечно, к ней и не прикоснулся: не еврейское это вино! Но они ведь для меня старались. Каждый день по три раза мерили стеклянной трубочкой жар, так здесь велят доктора. И от кого, думаешь, я это узнал? От резника и его жены; они мне все и рассказали. Если бы не кантор Лейб и его дочь, быть бы тебе, боже сохрани, вдовой. А ты продолжаешь писать о своих пустых бреднях, стыд и позор, право. Не представляю себе, как ты приедешь в Америку, как ты сможешь здесь жить!

Надеюсь, дорогая Ханеле, что ты оставишь свои глупости и с сегодняшнего дня твои письма не будут больше омрачать мне жизнь.

Часто я ночью не могу заснуть. И тогда ясно вижу тебя, как ты сидишь за столом и пишешь мне письмо. Пишешь и черкаешь, пишешь и черкаешь. Я и письмо вижу, только букв не могу разобрать, и то, что я не могу на расстоянии прочитать письмо, меня очень огорчает, и я еще вижу, как ты сажаешь малыша к себе на колени и, вложив в его кулачок ручку с пером, водишь ею по бумаге.