Читаем Избранное полностью

А здесь, в Америке, рабочие, такие же, как я, папиросники, могут о чем угодно сказать свое слово. Они даже участвуют в выборах, и угадай кого выбирают — президента!

Знаешь ли ты, что такое президент?

Президент — это не более и не менее, как первый человек в государстве. Америка же, как я слышал, в десять раз больше всей Европы, вот так штука! Вчера вечером сижу это я один и думаю о доме, как вдруг, представь себе, отворяется дверь и в комнату входят двое рабочих, простых рабочих, стоящих со мной рядом у машины, — оба евреи. Они называют мне два имени, я и не запомнил какие, и говорят, что раз я тоже рабочий, то должен позаботиться, чтоб выбрали президента, который был бы хорош для нашего класса.

Один президент, говорят они, за богачей, готов задушить всякого, кто кормится своими руками; второй же, тот самый, кого они хотят избрать, — просто золото, горой стоит за рабочих, а толстопузых он преследует с бешеной ненавистью. И еще тому подобные глупости говорили, мне и не понять.

Я смеялся в душе, но приличия ради — нельзя же обижать людей — кивал головой в знак согласия, пусть не расстраиваются.

Помимо всего, мне хотелось поскорей от них избавиться и сесть писать тебе письмо. Ну, подумай сама, в своем ли они уме…

По их словам получается, что если президентом станет тот, кого они хотят, я буду зарабатывать десять долларов, если же, упаси бог, другого выберут, то больше чем на девять, а то и на восемь долларов мне и надеяться нечего.

Кантор Лейб уверяет, что он в политике разбирается, а это дело мудреное.

Когда я поживу здесь подольше, тоже буду иметь понятие о политике. Что ж, пусть так, я и ему киваю головой, а про себя думаю: «Вошло вино, вышла глупость», — хватил лишнее, вот и несет околесицу. Он, однако, клянется, что неплохо зарабатывает на выборах, даже откладывает копейку-другую на черный день. Не пойму, каким это образом зарабатывают на политике…

Но оставим эти пустяки: не наше дело! Оттого, будет ли президентом тот или другой, наше счастье не переменится.

По правде говоря, я временами впадаю в отчаяние и смачиваю слезами листья табака, которые режу. А по ночам меня сон не берет.

Часто в ушах стоит звон, по целым дням болит голова. И лучшее средство против всего этого — взять бумагу, перо и чернила и написать письмо моей золотой Ханеле.

Дорогая моя женушка! Ничего я не могу от тебя скрыть, все должен рассказать. Весь талмуд я еще не купил, пока изучаю только мишну. Знаешь почему? Подоспел неожиданный расход.

Поверь, моя золотая Ханеле, всюду одно и то же. Хотя в Америке только и слышишь — свобода да свобода, эта свобода выеденного яйца не стоит. Еврея и здесь не любят. Может быть, даже больше, чем где-либо, унижают в нем божье подобие. Собак, носящихся с лаем по улице и хватающих евреев за полы, пожалуй, не увидишь, но от хулиганов отбоя нет. Увидят длиннополый кафтан и поднимут крик: «Джу, джу!» На их языке это то же самое, что у нас «жид». Кричат и бросают вслед камни и комья грязи; грязи, слава тебе господи, и здесь хватает! Что мне оставалось делать? Я поступил так, как все. Пейсы спрятал за уши и купил на выплату (таков местный обычай) немецкое платье — вот и деньгам конец! И тебе, Ханеле, когда, бог даст, ты приедешь ко мне, тоже придется справить другое платье, ибо обычай выше закона, так уж здесь заведено.

Ты пишешь, что тебе не нравится Гнендл, но я не понимаю почему. Что ты против нее имеешь? Я вовсе не намерен весь мир направлять по стезе добродетели. Но насколько я могу судить, только горькая нужда заставляет Гнендл делать то, что она делает. В остальном она чистая душа, не хуже всякой другой еврейской девушки. Весь день, пока мы с кантором Лейбом не возвратимся с работы, она готовит, убирает, стирает. Только по вечерам отправляется куда-то с отцом петь и танцевать перед публикой. Я остаюсь в доме один, изучаю тору или пишу тебе письмо. Около полуночи они возвращаются, и мы пьем вместе чай, а потом ложимся спать.

Ты еще пишешь, что тебе кажется, будто пропавшую у нас тогда ложку украла Гнендл, но это ты совсем напрасно!

В делах веры Гнендл, может быть, не тверда, чужого, однако, она не тронет, боже сохрани! Хорош бы я был, если б она узнала о твоем подозрении! Ведь она обходится со мной, как мать родная: каждый раз спрашивает, не нужна ли мне чистая рубаха, не подать ли мне стакан чаю!

Славное дитя, ничего не скажешь! Весь заработок отцу отдает. И видела бы ты, в каком почете она его содержит, право, не по заслугам. Частенько возвращается он домой навеселе, море по колено, и городит всякую чушь.

Сам Лейб заявил мне определенно, что копит на приданое для дочери и только наберется тысяча, он найдет ей жениха и выдаст замуж по всем правилам. Тогда ей не придется больше драть горло перед чужими людьми. Не знаю, можно ли принимать всерьез слова Лейба, но, да поможет ему в этом бог, пусть девушка избавится от своего неприличного ремесла.

Гнендл слышала наш разговор и краснела от смущения, как приличествует порядочной девушке, видно, согласна е отцом.