С другой кровати доносится сдавленное рыдание.

Старуха ворчит:

— Отца-матери не послушалась… У Зореха дом — полная чаша, — так нет же! Начищенные сапожки! Отца в гроб вогнала… Бог не молчит, бог карает… Господи…

Тойба вздрагивает, как подстреленная птица, набрасывает на себя платье и платок и выбегает из дома.

— А та умирает, — бормочет старуха, опуская трясущуюся голову на грязную красную подушку. — Дал бы он развод, может быть, хоть теперь состоялось бы…

Тойба садится на бревно. Босые ноги зарываются в лесок, серый платок и серое платье растворяются в серой лунной ночи… Видно только бледное лицо с горящими глазами, которые не могут оторваться от большого белого дома, от беспокойного света, прорывающегося сквозь щель в зеленых ставнях. «Смерть, — думает Тойба, — это еще полбеды!»

Она пугается собственных мыслей — как бы не напророчить!

— Живи, живи; Миреле, — шепчет она дрожащими губами. — Пусть господь возвратит тебя к жизни… Сто двадцать лет живи!..

Мольба ее обрывается. Молодой женщиной овладевают мрачные мысли. Днем она слышала, что доктор отступился от Миреле, все понимающие люди махнули рукой: «Теперь один бог поможет…»

И мечется сердце Тойбы. Может быть, господь хочет настоять на своем. Может быть, Зорех был ее суженым…

Муж должен уехать, им не на что жить… Его тянет в Америку… А Миреле… Миреле умирает…

Тойба остается, и Зорех остается.

«Только не развод, только не развод!»

Все это мне рассказало бревно.

Госпожа Хана

(Связка писем)

Пер. Р. Рубина

1

ва письма, полученных Ханой от ее брата Менахем-Мендла, и одно от невестки Хаве-Гитл, всего три письма.

Первое письмо

Долгих лет и благоденствия моей добродетельной сестре госпоже Хане, пусть живет и здравствует!

Твое письмо я получил, и, поверь, немало слез оно мне стоило, ночь напролет метался и стонал. Но что поделаешь: бог свидетель, помочь тебе я не в состоянии. А твои разговоры о наследстве, дорогая сестра, должен тебе сказать, ни к чему. Согласно еврейскому закону, ты не можешь претендовать на наследство. Спроси своего мужа, он ведь дока в талмуде, то же самое скажет. Да тебе и незачем спрашивать мужа, можешь сама заглянуть в «Тайч хумеш» и убедиться, что дочери Салпаада[57] только потому получили наследство, что у него не было сыновей. Когда есть сыновья, дочерям наследство не полагается. И половинной доли тебе не завещал отец. Твоя претензия на приданое тем более необоснованна, что, между нами говоря, кто получает приданое целиком? У меня, как ты знаешь, тоже кое-что урвали, и я, упаси бог, ни на кого не жалуюсь. И вообще давай рассудим: ведь если отец, мир праху его, не выполнил своего обязательства, значит, так поступила и вторая сторона.

На этом, видно, помирились и простили друг друга, как водится у евреев. Я решил не полагаться только на свое суждение и поговорил с нашим раввином и дайенами, и все они в один голос заявили, что я прав.

Ты еще пишешь, что только полгода сидела у отца на всем готовом вместо обещанного года. Но я об этом ничего не знаю. Отец, мир праху его, мне об этом не говорил. Ты, наверно, помнишь, что в то время я жил чуть ли не отшельником, все сидел у ребе, долгие годы ему, над священными книгами… А по словам моей Хаве-Гитл выходит так: между вами возник спор из-за маминого, да будет ей земля пухом, места в синагоге. Вы готовы были друг другу головы оторвать и тем доставили отцу много огорчений. Наконец однажды в субботу вечером ты собрала свои вещи и, прихватив с собой мужа, отправилась в его родное местечко. Кто же виноват? На кого ты обижаешься? Вас никто не гнал. Хочешь кормиться у отца, кормись на здоровье…

Я вовсе не собираюсь, не дай бог, тебя расстраивать, хочу только доказать, что ты не права. Однако права ты или нет, нужно быть снисходительным, особенно в отношении родной сестры. Но что я могу сделать? Нету средств, хоть разорвись! Ты должна знать, дорогая сестра, что отец, благословенна память его, оставил завещание. Большой талмуд он завещал Большой синагоге, маленький — Маленькой синагоге, мишну и все священное писание он распорядился передать в молельню, где обычно молился. Похороны, об этом и говорить неловко, обошлись в двести злотых. Одним нищим я роздал около пятидесяти злотых, да что я говорю, намного больше пятидесяти. Одежду отца, мир праху его, я тоже пожертвовал беднякам, только шелковый кафтан оставил, согласно завещанию, моему Мойшеле, долгие годы ему. Дай бог, в добрый час повести его в этом кафтане под венец, аминь! Каков же итог?

Домишко остается. Ну, он-то не бог весть чего стоит. Крыша еле держится, на волоске висит, противопожарную стену войт велит сменить, да и вся постройка вот-вот рухнет.