Даже солнце теперь не такое, как раньше! Когда-то от пасхи до кущей ходили в одной рубашке… Это, конечно, только так говорится, что в одной рубашке, тогда и шили, и пряли, и ткали, а юбки были с золотой и серебряной бахромой — куда теперешним модам! Но солнце грело — одно удовольствие! Кашля, одышки, озноба и в помине не было!

Солнце заходит, женщины разбегаются; пора готовить ужин «дорогим муженькам», жариться у плиты…

Вспыхивает одно окошко за другим, одна застекленная дверь за другой. Красными глазами смотрят домишки на улицу, а на бревне после вечерней молитвы сидят мужчины.

Кто-нибудь растянется на теплой земле, прислонит голову к мягкому, гнилому, бревну и смотрит в небо с наслаждением, с грустью, с мольбой — и незаметно начинает дремать.

Вдруг из окон и дверей раздается крик, это зовут жены: «Хаим! Иосл! Рувн! Картошка стынет!»

Некоторые добавляют: «Чтоб от тебя только одно имя осталось!»

Еще позже, когда местечко засыпает, из самого низенького домика выскальзывает реб Шмерл, тот, что был когда-то известным сватом…

Сорок лет бегал он в поисках женихов и невест, пока ноги не отказались служить. Еле волочит их… Пол-округи поженил, только собственную дочь забыл… Все сроки прошли… До девятнадцати лет досиделась!

Реб Шмерл опускается на бревно и прячет седую голову в дрожащие руки… Приданое собирал — не ел, не пил, пешком версты мерил. Все копил, копил… Какой стыд, какой позор!

Он поднимает глаза к небу. Хорошо, что его Рохл не дожила до этого!

«Господи, — сетует старик, — пусть она раскается… Уйду я с ней отсюда… Новое приданое соберу… На своих больных ногах буду ходить от порога к порогу, чтобы накопить на свадьбу. Выдать замуж, прилично выдать замуж…

Господи, ниспошли луч света своего в ее сердце! Ведь сердце у нее было доброе, доброе было сердце! Тихая она была, хорошая… Сердечная была!.. От нечистого все это, от нечистого!» Так жалуется старик тихой ночью.

А когда и он уходит, бревно рассказывает мне свои истории.

3

После полуночи

Бревно становится вдвое толще — сливается со своею тенью. Серая глубокая тишина качается над мертвым базаром.

Местечко спит, заперты двери и ворота.

Изредка прошумит в воздухе летучая мышь — горе летучей мыши в местечке, где у женщин нет волос! На боковой улочке время от времени промычит теленок, словно жалуясь на жизнь, которая и так слишком коротка, а ее еще прерывают до срока. Иногда напоминает о своем существовании собака с христианской окраины. Собаку возмущает луна: почему она движется, когда все неподвижно?

Больше ничто не нарушает тишины. Бедный замкнутый мирок на время забывает о своих маленьких — даже когда они достаточно глубоки — горестях, надеждах и желаниях, о своих маленьких страстях…

Тихо и грустно лежит бревно посреди базара; тихо и грустно плывет над ним медлительная желтая луна.

Отчего ты, луна, такая желтая? Почему у тебя такое болезненное лицо? От тебя же не отрывают зубочисток, щепок, лучинок! Может быть, тебе жаль еврейского теленка с боковой улочки? А может быть, тебя пугает собака с христианской окраины?

Кто знает, не завидуешь ли ты нам, бедным людям, потому что мы хоть ночью спим…

Нет, бледная луна! Спят не все.

Кое-где сквозь щели ставень пробивается слабый свет, в воздухе трепещут красновато-синие звездочки…

Портной, сапожник или ткач засиделись за работой, бедная белошвейка моргает покрасневшими веками, строчит, шьет…

Поднимается к больному ребенку испуганная мать…

Где-нибудь в уголке при свете грошовой стеариновой свечки подсчитывает нищий собранное им богатство.

В большом белом доме лежит больная — жена шинкаря Зореха. Судите сами: молодая жена, старый муж; он здоров, а она все лежит! Женщина умирает, Зорех задумчиво шагает по комнате, вырывая по волоску из белой бороды.

С самого начала он не хотел ее! Зачем ему нужна была такая бескровная, такая немощная… Уговорили, навязали ему… Он ту хотел и назло той женился на этой…

И у дайена светится окно. Он читает священную книгу и, может быть, уже обдумывает надгробную речь; Зорех — богач, человек ученый, а друг ученого — и сам ученый!

Да и там, где темно, не все спят…

Против большого белого дома стоит покосившийся мрачный домишко с изъеденными червоточиной стенами. Ставни висят криво и давно уже не закрывают окон. Внутри при бледном свете луны, точно кровавые пятна, маячат подушки без наволочек на двух кроватях, откуда доносятся вздохи…

С подушки поднимается голова сморщенной старухи с потухшими глазами.

— Тойба, слышишь?

Вторая кровать не отвечает. Даже дыхания на ней не слышно. Но старуху не обмануть. Она знает, что Тойба не спит, что Тойба не может спать, ей не до сна…

— Тойба! — повторяет старуха требовательнее.

— Что тебе, мама? — раздается с другой кровати прерывистый голос, в котором легко угадать слезы. — Детей разбудишь!

Старуха замолкает на минуту. В тишине она слышит, как Тойба поворачивается и прячет лицо в подушку.

— Слышишь, Тойба! Твой Мендл не сегодня-завтра уйдет… Уже талес запаковал… Бросить он тебя хочет, бросить! Разве есть у него совесть? Разве у него еврейское сердце?.. И развода не даст!