Глупа была, однако, эта настоятельность. Потому что только святорез наговорит ему такого, как сей же момент руки парня перестанут слушаться и задурят. К неестественным размерам стремились носы, до слоновых размеров разрастались уши. Был даже в репертуаре голый младенец со своими какашками, которые тотчас оказывались размером с кучу из-под какой-то клячи. Раствор опять стал набиваться недоносками, уродами, настолько безобразными карикатурами, как будто Бог их прообразы делал спьяну. Кроме всего прочего, от святореза — и парень заметил это только теперь — шел довольно противный запах. Место, откуда он шел, иногда можно было определить очень точно, — изо рта, особенно когда он улыбался. Но другой раз, и отнюдь не редко, это был запах независимый и какой-то нарочитый, шедший не изо рта. Это кроме запаха тела вообще, особенно в начале недели, когда хозяин менял белье — но ведь кожу до конца он сменить не мог. Вышло, в общем, что глухая вражда между парнем и святорезом разбушевалась до того, что неминуемо все должно было взорваться. Взорвалось не сразу, как можно было бы предположить, потому что по мере того, как росла злость в парне, сникала спесь в святорезе. Однажды, когда хозяин опять наговорил парню про накормить голодного, парень и назови его, правда что очень тихо, мешком с дерьмом. Губы у хозяина дрожали, но смолчал. Когда же парень наткнулся у себя дома на старый револьвер с патронами и тем самым вполне годный, он решил, что последний довод обыкновенно — пуля. И начал чистить револьвер, разряжать, снова заряжать, проводить прямые от мушки к воображаемому местоположению источника своей злобы. Потом решил, что можно приблизиться к этому источнику, и счел излишними дальнейшие упражнения в цельбе. И однажды, покончив с приготовлениями и всеми подкрепляющими рассуждениями, он отправился в мастерскую с револьвером в кармане. Когда он, однако, дошел дотуда, то увидел шумную толпу чужого народа. Выяснилось, что какой-то заимодавец, больше по собственной воле, чем по закону, вскрыл раствор и намерился туда въехать со своей собственностью. Полиция была внутри и снаружи, наводила порядок, где его не было. И раствор был очищен, заперт на ключ и опечатан. Так что, то ли для того, чтобы избежать всяких грубостей, то ли потому, что тут были какие-то еще законные выгоды, святорез опять исчез.

Однако после закрытия этого раствора малый открыл другой, теперь на свои деньги. Святорез предоставил ему право на вывеску прежней мастерской, чтобы парню легче было набрать клиентуру; а парень предоставил святорезу право на часть прибыли, чтобы облегчить ему жизнь.

Для святореза тут вопрос был не только в доходе. Он и сам это скоро доказал, в первом своем письме, глубокими словами о судьбе парня, напоминая ему о долге говорить, что истина существует и заключена в нем.

— Потому что я тебе скажу, что, если ты этого не сделаешь, они не додумаются до того, что дерьмо — реально.

И вот усердные руки парня, тронутые знаньем, стали вскоре искусно открывать миру, что есть боги, и люди, и собаки, и кошки, и петухи, топчущие кур ради новой жизни, и ангелы в высях, и Паковио тут внизу, присевший по нужде, лежащей еще ниже. Он знал теперь, что святорез мог умереть всерьез, потому что теперь для него смерти уже не было. С парнем было теперь слово святореза, которое его единило с жизнью, в котором говорила правда вещей. Но не слишком близко, чтобы не вонять. Страна была маленькая, миллиона три-четыре. Это была настоящая страна. По крайней мере она существовала. Вещи все — существовали.

Письмо

Как никогда, ты нужна мне сейчас, как никогда, я жду тебя. Если бы ты пришла… Дом стоит среди оливковых и фруктовых деревьев. Неторопливо над его крышей проходит время, оставляя свои приметы: весной — цветущие яблони и желторотых цыплят во дворе, летом — дивные утра, осенью — золото созревающих хлебов. Я вспоминаю эти утра, прохладный блеск воды в душные июльские ночи и трепет земли в предрассветный час. Когда я уезжал, мой отец сказал мне:

— Возвращайся.

А мать молчаливо глядела на меня, покорная и в то же время безмятежно-спокойная, как будто судьба моя была в ее руках или она по опыту знала: в этой жизни чему быть суждено — родиться, уехать, умереть, — того не миновать.

— Возвращайся, — повторил отец.

И вот я вернулся, вернулся этим зимним вечером, когда круг жизни почти замкнут. Я открываю двери опустевшего дома, открываю окна и веранду. С наступлением темноты травы становятся высокими, а оливковые деревья темнеют. На сырой земле около дома лежат бочарный обод, заржавевшая мотыга без ручки, лейка. Мой отец любил землю. И я помню, как помогал ему резать подпорки для виноградной лозы и носить воду для поливки лука. Мать смотрела на нас с веранды, и сердца наши полнились теплом взаимопонимания.