…и он умолк, рассеянно поглаживая чахлую бородку. Тишина. Над крышей проносится ночной ветер, крепнет, зловеще завывает. К тому же кривая линия приятна взору. Прямую видишь сразу всю. А кривая открывается постепенно, она задерживает бег времени. В стране, расчерченной на прямоугольники, любой чужеземец чувствует себя, как дома. Это ничья земля. А страну скругленных линий надо еще завоевать, надо любить, мы отождествляем с ней себя…

— …прямоугольный город лишен индивидуальности, бездушен. Но вы теперь мне скажете…

…да что я тебе скажу? Наступает ночь… И он сам сказал за меня:

— …а разве история современного человека — не отрицание его индивидуальности?

Который час? На столике рядом с креслом стояли бутылки, он открыл сервант, достал рюмку, предложил мне, я выпил с ним. В те эпохи, когда человек жил, будучи самим собой во всей своей цельности, господствовала кривая линия. Кривая его защищала, прямая — изгоняет его из самого себя. Который час? Защищала даже от грабителей. Прямая же сразу приводит их к месту преступления в стране-лабиринте.

— А теперь я спрашиваю…

Я глубоко вдыхаю пронизанный искрами воздух, впитываю в себя солнечное мгновение.

— Разве человек не разумное животное? Разве не разум создает человека? Прямая — это линия его освобождения.

И все волны разбиваются в брызги и пену.

IX

В моей памяти — образ безлюдной деревни. Утоптанная земля да груды камней. Из чего будут строить дома? Из камня — долго, из бетона — быстро. Спросить бы об этом Архитектора. Камень, столетия, черная глубь веков — наверно, он будет отстаивать камень. Быстрота, светлые тона, легкость изготовления — наверно, он будет отстаивать бетон. Помнится, там была бетономешалка или даже две, а может, это были глиномешалки? Храню в памяти образ пустынной деревни, дощатые лачуги на окраинах, две-три из них — в центре. С невысокого холма, где я повстречал Архитектора — я туда иногда поднимаюсь, — внизу видны лачуги, что-то вроде большого лагеря. И когда смотрю, вдруг откуда-то сбоку входит в грудь непонятная боль, словно от удара в плечо. Картина разрушения, катастрофы, конца? Да, но не деревни, а чего-то огромного в пустыне Вселенной. Через двести лет умрут миллиарды ныне живущих на Земле людей, все до единого. Пройдут миллионы лет — и исчезнет все живое. Погаснет Солнце, вечный мрак опустится на мир. В далеком будущем погибнет и Вселенная. Но здесь и сейчас человек бросает вызов смерти. Деревня стерта с лица земли — деревню строят заново, боги содрогаются в своих гробницах. Что же это за сила, неподвластная богам? Начать все сначала, возвысить человеческую волю, вырвать ее из круга нищеты и прозябания и, словно поднятый кулак, взметнуть к звездам на веки вечные человеческое могущество. Меня охватывает глубокое волнение, я ощущаю какую-то отчаянную гордость — трудно облечь в слова мечту. Возможно ли в преходящем утвердить вечность? Теплая волна поднимается во мне, нежность пеленой застилает глаза. И тут кто-то стучится в мою дверь.

— Войдите!

Я лежу на обитой дерматином кушетке, из которой кое-где выпирают пружины. Это, должно быть, старая Патросинио, она стирает мне белье и носит еду из таверны Хромого. Или ее дочь, Сабина, работавшая раньше на нашей фабрике. Сабина хороша собой. Но я на ее красоту смотрю со стороны, с высоты хозяйского положения. Только со стороны и свысока. На фабрике надо строго соблюдать заповеди, об этом не раз твердила мать, про это орал отец, когда однажды я улыбнулся Сабине. Но это не она.

— Где вы?

— Я здесь.

…это Каролина, проститутка.

— Я зашла к Хромому, он велел передать вам, что у жены его голова разболелась и она не смогла приготовить вам обед.

— Ладно. Иди.

— Если сеньору угодно, я сготовлю что-нибудь.

— У тебя другая работа.

— Я все умею.

— Пусть так. Только мне не нужно.

Но Каролина все же уселась у меня в ногах. Смотрю на нее. Вьющиеся волосы, улыбающийся рот. Вздернутый нос, спокойный, равнодушный взгляд женщины, познавшей в жизни все. Затем, не спуская с меня глаз, медленно протягивает руку. Глядит зазывно. Я закрываю глаза, не хочется шевелиться. Проворные пальцы расстегивают на мне одежду. Рука касается моего тела. Неторопливая ласка, на нее отзывается все мое нутро. Другая рука. Пуговица за пуговицей, очень ловко, грудь моя обнажена. Приоткрываю глаза, Каролина сбрасывает блузку, юбка падает к ногам. Тяжелые груди. Горячее тело прижимается ко мне. Жадный рот… Отталкиваю ее, вздрагиваю от отвращения, но плоть моя взбудоражена, женщина по-прежнему осторожно ластится ко мне, я закрываю глаза… Когда снова открываю их, Каролина уже отошла к окну, спокойно и деловито одевается, застегивает юбку — готово. Я тоже натягиваю одежду, содрогаюсь от омерзения. Даю ей десять эскудо, она сует бумажку в карман. Что за дьявол? Она снова садится — ну что еще ты хочешь сказать? Спокойно, равнодушно смотрит в окно — что еще ты хочешь сказать? Мое тело кажется мне грязным, липким.

— Ну все, уходи, — говорю я наконец.

— Я могу сготовить вам обед.