Читаем Избранное полностью

Таверна Хромого — прежде всего таверна. Но здесь же пекарь оставляет хлеб, а частенько и почтальон — корреспонденцию. Сегодня, например, я получил письмо от сестры, вернее, от зятя. Прочту потом. Здесь же, в таверне, и центр народного волеизъявления. Плакаты, лозунги, манифесты. Манифест на манифесте, лозунг на лозунге: «Долой реакцию и всех, кто ей пособничает!», «Долой Архитектора, прислужника реакции!», «Да здравствует Архитектор, друг народа!», «Власть — рабочим!», «Фабрика принадлежит народу!». На последнем лозунге кто-то сверху написал: «сеньору Луизиньо» и несколько крепких словечек — на благо просвещения. Впрочем, никто Архитектора не знал, никто его не видел, но то ли слышали о нем от меня, то ли считали, что должен существовать какой-то источник мудреных замыслов. Было воскресенье, и после мессы народу в таверне наберется порядочно. Сам Хромой к мессе не ходит, не в ладах он со служителями церкви.

— Но этот теперешний — из лучших, — говорю я ему.

— Все они — один другого хуже. Этот теперь толкует о народе, лезет в народ, даже сюда заходил пропустить стаканчик. Меня так и подмывало подлить ему скипидару. Все они сукины дети, погрузить бы их на баржу да утопить в море.

Хромой — на своем посту, за стойкой. Одна нога у него подвернута стопой внутрь, и при ходьбе ему приходится перешагивать через нее другой ногой. Когда он смеется, то обнажает все зубы, точно заржавший конь. Я вижу этот лошадиный оскал, два сплошных ряда крупных зубов. В полутьме кабачка — символ плотоядного веселья: огромные и мощные, как мельничные жернова, зубы, оскаленные до самых десен, я вижу их. Они врезались мне в память, такие большие и неподвижные. А неправдоподобно ослепительный воздух лучится солнечной радостью моря. Лежу животом на песке, подперев ладонями подбородок. Дугой выгнутый горизонт, головокружительная даль, глаза закрываются — не надо излучать себя в пространство. И вдруг откуда-то сзади — пронзительные крики, будто взрыв солнечного света, дети, словно стая мышей или паучков, шумной ватагой бегут к морю. Вижу мелькающие тоненькие ножки. Живые маленькие буквы, которые сорвались со своих мест и перемешались. Пробегают мимо меня, изо всей мочи стараясь не отстать друг от друга и поднимая тучи песка, затем сбиваются в кучу, разом бросаются в волны, из воды торчат одни головы. С улыбкой гляжу на них. Детство прекрасно, когда смотришь со стороны, когда сам из него давно вышел. Летят солнечные стрелы, радугой переливается воздух, пронзительные детские крики перекрывают глухое ворчание океана, сотрясают солнечную синеву. Взгляд мой тронут нежностью — оставьте меня в покое. Меня ждет Хромой со своим смехом, со своими зубами-жерновами — оставьте меня в покое. В ребенке, улыбающемся солнцу на берегу моря, — целый мир. Все ошибки и преступления, и вся ненависть, и все неутомимые покорители Истории, которая так и остается непокоренной, и мудрецы, и философы, и моралисты, и безумный бесконечный бег, бесконечная борьба, и погоня до истощения сил за истиной, когда вокруг столько людей уходит в могилу с истиной, уже превратившейся в заблуждение, — о господи! Но таков уж человек, он принимает удар ножа и мученический венец во имя того, что никогда не сможет осуществиться. Вот ребенок. Один. Отошел от остальных. Остановился на мгновение — о чем ты думаешь? Тело его блестит на солнце. Прошлое мертво, передо мной жизнь, цельная и чистая, как брильянтовая диадема. Солнце сверкает в мокрых волосах. Есть на свете радость. И тогда Хромой мне говорит:

— Моя жена… вам Каролина передала…

— Неважно. Чего тут у вас можно поесть?

— Значит, вы пообедаете здесь?

Обедаю в небольшой боковой выгородке. Высоко расположенное окно, стол из двух досок, видавшая виды скамья. Я один, выпивохи соберутся позже. Хромой приносит хлеб, вино, колбасу, небольшой кусок копченого сыра — так называемый «сырок». Я меж тем читаю письмо сестры, то есть зятя, пробегаю глазами строчки по диагонали.

«Фабрика… защищать интересы семьи. Ведь ты… ты же в этом не заинтересован… Правительство заверило, что… А если нет, то приеду я, чтобы заняться… Но у меня свои дела. Это твое дело — позаботиться о… и напиши нам, ты уже так давно… Это нужно не столько мне, но раз уж ты… Они же твои племянники…»

Вот оно что. Как это я не заинтересован? Гляжу на сочащееся тусклым светом оконце — конечно, я заинтересован. Однако интерес мой вроде плоской линзы. Не концентрирует лучи. Быть реакционным или прогрессивным — значит сконцентрировать свою жизнь в определенной точке. Я не сконцентрировал.

— Хотите глазунью? Можно поджарить.

— Хорошо, дружище.