Читаем Избранное полностью

поскольку совершенно очевидно, что падре Маркес воспользуется ситуацией, чтобы собрать прихожан на мессу, а между тем проблемы эти совсем не церковные, это проблемы социальной справедливости, и только ее, иначе их можно было бы превратить в универсальные, стратегические для всех случаев жизни, исключая разве тот, который как раз и поможет их решению, даже если потребуется прибегнуть к насилию, отеческому насилию, чтобы заставить вымыться тех, кто любит грязь, так вот, кто же станет говорить о несправедливости после того, как, прибегнув по мере надобности к кнуту, заставит вымыться тех, кто любит грязь?

— Никто, верно? — сказал он мне спокойно, с мягкой улыбкой,

и я убеждался, что это верно, хотя и не всегда, и в полной растерянности спрашивал себя, где же очевидность того, что очевидно, и того, что не очевидно?..

и вынужден был это признать, когда в результате всех попыток падре Маркеса, моих и Ванды — думаю, что и твоих, о сильная, сбежавшая Ванда, — в результате всех попыток все же была намечена, вернее, принята, такая «установка», и вопрос о здоровье Кармо тоже…

— Простите, сеньор учитель, но я думаю, лучше вам в этом деле не посредничать, — сказал мне несколько взволнованно субъект с усиками.

Но как это теперь сделать? Я ведь тоже имею право; я ведь сделал вывод, что действовать гораздо полезнее, чем, исповедуя возвышенную гуманность, справедливость и прочее, бездействовать, потому что действовать — это жить, быть хозяином положения.

И ты, Агеда, очарованная грубой силой, которую испытала на себе деревня, силой, воплощенной в спортивном и авантюрном облике Аристидеса, которого твой отец, дурак, поджидал на церковном дворе, поставив ногу на бампер машины и читая газету, ты тоже была причастна к катастрофе, которая уже произошла, а ты усугубила ее непристойным поведением?

Поскольку ты не была ничтожеством, а я почувствовал, что готов отстаивать, может, из честолюбия, а может, желая оправдаться в собственных глазах, интересы деревни и неотложную необходимость восстановить местную справедливость, конечно же, предвидя поражение, которое принесет мне «ветер» Истории — доброй подруги субъекта с усиками, и не без гордости осознал, что жизнь отводит мне определенную роль, пусть маленькую, эпизодическую, когда актер произносит два-три слова, например: «пришел сеньор Маркес», но все же роль, как подтвердил субъект с усиками, благодушно и мягко улыбнувшись моей способности быстро и точно усваивать услышанное.

Хотя однажды…

— Простите, сеньор учитель, но я считаю, что лучше, пожалуй, не вмешиваться,

слова меня поразили до крайности, потому что все свое свободное время я посвятил этому делу. Переговорил с Баррето, Аристидесом и падре Маркесом и даже вошел в число уполномоченных, которые должны были встретиться с Баррето и среди которых этого субъекта не оказалось; я говорил обо всем: о просачивании воды в штольне № 2, болезни Кармо и «общепринятой установке» — во всеуслышание и на улицах, и на церковном дворе после воскресной мессы, что побудило и падре Маркеса сказать свое слово, но уже, конечно, с амвона, то ли в это же, то ли в следующее воскресенье.

Я был увлечен своей деятельностью, хотя меня-то распалила ненависть к Аристидесу.

— Я пригласил его к себе в кабинет и сделал ему выговор, — сказал Баррето.

Причину этой ненависти трудно назвать благородной.

— Сдерживайте себя, сеньор учитель, — сказал мне субъект, — личные вопросы — это личные вопросы,

хотя я-то считал, что личные вопросы являются составной частью общественных, точно так же, как воды большой реки принимают воду сточных канав, и прекрасно понимал, что именно личная ненависть к Аристидесу и вынуждает меня говорить об общественной справедливости,

к тому же я принимал в расчет и личную справедливость, которая должна была сказаться на конечном результате. Однако, оглядываясь на прошлое, я не очень-то понимал, на что же рассчитывал, потому что, осуществив поставленную перед собой задачу, я пережил тяжелое разочарование, вылившееся в невыразимую тоску. Что же принесет мне разрешение следующей задачи? И зачем все это? А что ты будешь делать после, когда разрешишь все задачи? Может, наконец, успокоишься? И было естественно, что истинный голос говорил мне «нет», и не в деревне, а вне ее, на горизонте горизонтов, и не по этому частному случаю, а вообще.

Вот потому-то и пришлось мне спросить себя: «Что ты будешь делать после?» Это был вопрос, заданный Эмой. Как видно, истина — в движении, в деятельности, ну как, скажем, в движении отрезанного хвоста ящерицы, который движется только потому, что не может не двигаться, и, двигаясь, истощает свои силы, хотя если говорить о моей деятельности, то ей только одно объяснение: я деятелен, когда занимаюсь деятельностью.

Потом в панике я пришел к заключению: после — только смерть, самоубийство, как у отрезанного хвоста ящерицы, который в конце концов перестает двигаться.

Однако не только поэтому, но и потому, что, решив вопрос о просачивании воды в штольне № 2, болезни Кармо и «установке»…