Падающий через разбитое окно яркий солнечный луч высвечивал полное лицо Андре, слепил его. Он сощурил глаза, потом, прикрыв их ладонью, склонился к полу из каменных плит. Потрогал ногой стоящую на полу кастрюлю. Наклонился и поднял глиняный горшок. И, растрогавшись, улыбнулся. Но тут же спокойно выпустил его из рук. Упав на камень, горшок вдребезги разбился. Потом он перебил всю фаянсовую посуду. И я, сказал ему:

— Я зарежу петуха, мы посидим, поговорим. Скажи шоферу, что он вместе с нами пообедает. Этот петух поет по утрам. У него великолепный голос.

— Что?

— Петух. Ты же слышал, как утром пел петух.

— В Африке куриного мяса навалом.

Тут я подумал, не сойти бы с ума. Что такое слово? Что такое разговор? Мир неумеренный, мир опустошенный, тебя надо открыть заново, заново. Вот появился человек. Чем руководствовался бог, создавая меня? Я должен все создать заново. Должен дать имена и камням, и зверям. И только тогда они будут существовать и в счастье и в несчастье.

— Ну поешь хоть хлеба, — продолжал я.

Андре засмеялся.

— Ну, ну!

Потом положил мне на плечо руку. Вполне допускаю, что я сказал глупость.

— Хлеб! — воскликнул я громко, чтобы проверить себя.

— Да, да, — сказал, похлопывая меня по спине, Андре. Потом опять громко крикнул шоферу: — Кристован!

— Да! — отозвался тот глухо, точно из подземелья.

Солнце уже было высоко в небе, его жаркие лучи палили одинокий двор, покрытый снегом, точно молочной пенкой. Да произнес ли я слово «хлеб»? Что такое слово? Колебание воздуха, в нем живет душа, так говорила, кажется, Эма. У меня душа новая. Она, слепая, неопределенная, нащупывает реальность. Я вытягиваю руку, держу горячую ладонь над какой-нибудь вещью, и вещь согревается от тепла моей крови. Я знаю, что такое хлеб, знаю, что он существует, но как передать свои знания другим? Я выхожу из дома Аны Бело первым, Андре задерживается. Ради чего? Что он хочет найти? Я жду его в это спокойное солнечное утро на верхней ступеньке лестницы. Небо отливает металлическим блеском. Куда ни глянь, повсюду в лучах солнечного света дрожат темные силуэты деревенских домов. От яркого, режущего глаз снега я зажмуриваюсь. Наконец выходит Андре. Проходя в дверь, он пригибается, точно боится удариться о притолоку. На самом же деле его пригибает к земле одиночество. Ему сказали, что

— Деревня пуста

— Поеду посмотрю, — ответил он. И еще добавил: может, задержусь на несколько дней, не больше.

Какой же легкой может быть борьба человека с самим собой. Какие же «великие» победы одерживают те, что стоят и смотрят со стороны. Бог дремлет, Андре. Пора заботиться самому о себе самом. А-а, детство кончилось, ушло в прошлое, а с ним ушли в прошлое и пеленки, и кормление с ложечки. Как раскаленное железо, пылает солнце.

— Кристован! — снова закричал Андре, с особой осторожностью ступая на занесенные снегом ступени.

Заработал мотор машины. Я слышу его размеренное тарахтение. Следом за Андре спускаюсь по ступеням и, спустившись, останавливаюсь у ворот дома, чтобы посмотреть, как машина двинется в путь. Уже сидящие в машине Андре и Кристован на меня не смотрят. Колеса буксуют, а я думаю: «Хоть бы застряли!» Смех душит меня. И я зло, громко смеюсь. Но Андре и Кристован не только не видят меня, но и не слышат. Наконец машина уверенно подается вперед, победно трогается с места. Шум мотора летит к горизонту и исчезает. И заснеженная, слегка поблескивающая на солнце деревня вновь погружается в тишину.

XII