Читаем Избранное полностью

В «Преданиях нашей улицы» не только отражено крушение веры в общественно–преобразующую роль религии, но и подвергается критике идея личной власти как принцип общественного устройства. В основе Критики лежат представления Махфуза о двойственной природе человека, об извечной борьбе в нем низменного, материального, и высокого, духовного, начал и наблюдения писателя над опытом общественной жизни Египта. Созданный им в романе «Фивы борются» идеальный образ правителя не имел никакой реальной основы в действительности монархического режима. Послереволюционный режим, запретивший деятельность всех политических партий, в том числе «Ваф–да» — массовой мелкобуржуазной партии, которой сочувствовал Махфуз, также вырисовывался как режим личной власти. Не остались не замеченными писателем и события, связанные с разоблачениями культа личности в Советском Союзе.

Призыв помнить об интересах народа был обращен в романе непосредственно к сегодняшнему дню. Ради этого был предпринят экскурс в историю человечества, найдена параболическая форма движения мысли, углубляющейся в даль прошлого, с тем чтобы вернуться в сегодня более весомой и доказательной. Нагиб Махфуз использует прошлое в качестве аргумента в споре о настоящем, о совершающемся непосредственно перед его глазами. Видя источник справедливой власти в народе, он связывает перспективу установления социальной справедливости с приобщением народа к научному знанию, что должно сделать его активной общественной силой, т. е. в известной мере остается на почве просветительской концепции. Он оставляет открытым вопрос о том, когда же наступит «светлое завтра». Проблема времени решается в романе не в историческом, а в эпическом ключе, в соответствии с поэтикой народного романа.

Своеобразие «Преданий нашей улицы» связано с тем, что роман писался в переломный момент египетской истории. Ближайшие годы должны были определить перспективу на будущее, и поиски путей общественного развития совершались в атмосфере острой политической и идеологической борьбы. Будучи итоговым по отношению к предшествующему жизненному и творческому опыту Махфуза, роман аккумулирует в себе и те идеи, которые определили отношение писателя к действительности в следующем, новом цикле его романов, созданном в 60–е годы.

Проблематика романов «Вор и собаки» (1961), «Перепела и осень», «Путь» (1964), «Нищий» (1965), «Болтовня над Нилом» (1966) и «Мирамар» (1967) рождена реальностью послереволюционного Египта. Художественному исследованию подвергается живая, горячая плоть того мира, в котором живет писатель. Выводы, к которым он пришел в «Преданиях нашей улицы», Махфуз «опробует» теперь на текущей действительности и одновременно пытается определиться в своем собственном отношении к этой действительности и ее перспективам.

Все романы так или иначе связаны с проблемой выбора пути.

Выбора героем собственного пути в жизни и выбора пути обществом, вступившим в кризисный, переломный период истории.

Эпическая плавность повествования «Преданий нашей улицы» сменяется в романах 60–х годов быстрым развитием драматической коллизии. В них отсутствует повествователь, излагающий и комментирующий события, дающий свои оценки поступкам персонажей. И резко возрастает роль сознания романного героя, преломляющего и оценивающего все происходящее вокруг него и с ним, возрастает роль психологического, субъективного фактора. Вместе с тем индивидуальному сознанию персонажей приданы типические черты психологии определенной части общества и герой выступает как общественный тип, благодаря чему приобретает общественное измерение и проблема выбора пути.

Более того, нравственный выбор, перед которым оказывается герой, имеет и общемировоззренческое, философское измерение, включает в себя вопрос об отношениях человека и бога, о том, что есть бог. Воплощением этого, третьего, измерения служит в романах символика образов, имен, мест, приобретающая здесь еще большее значение, нежели в «Преданиях нашей улицы», поскольку фабула романов строится на событиях текущей действительности и реалии их взяты из жизни. Именно символика раскрывает глубинный, внутренний смысл, подтекст повествования.