Читаем Избранное полностью

— Я очень рад тебе, очень, очень,— говорит он, заведя меня в свою комнату.— У тебя будет много работы. Здесь нет ни старшины, ни писаря, ни парикмахера. Всего один уборщик, он же привратник. Через день по вечерам тут работает Трюбер. Я считаюсь его ассистентом. Многому ты будешь поначалу поражаться, но обо всем, что увидишь и услышишь, пока никому ни слова. Это первое. Второе,—он потирает тонкие подвижные пальцы.— Я знаю, чем ты занимался у Штыхлера. Здесь ты продолжишь это дело, мы будем работать вместе. Я тебе дам половинку бритвенного лезвия, спрячешь ее в подкладке куртки. Может наступить такой момент, когда придется покончить с собой. Я научу тебя, как все сделать быстро и безболезненно. Иначе — пытка… Впрочем, ты можешь еще вернуться в лагерь.

Он внимательно смотрит на меня сквозь стекла очков.

— Я останусь здесь,— говорю я.

— Я не сомневался… Третье: ты должен знать в общих чертах, чем занимается здесь Трюбер. Дело в том,— Решин опять потирает тонкие пальцы,— что меня отсюда не выпустят… Он проводит опыты над людьми. Сегодня ты кое-что увидишь сам.

227

Мне он в известной степени доверяет и даже советуется со мной — он читал до войны некоторые мои работы… Так вот, Трюбер по заданию каких-то высших инстанций СС разрабатывает такой режим питания, при котором заключенные, занятые тяжелым физическим трудом, будут сами умирать в назначенный им срок. Многое в его изысканиях бред — он, например, занят сейчас поисками сверхжизненной силы в человеке, находящемся под угрозой смерти,— попытка найти объяснение тому, что люди выживают несмотря ни на что,— это ерунда, повторяю, но есть в его исследованиях и то, что может нанести всем нам реальный вред. Он приходит к выводу, что лагерный рацион питания следует уменьшить на одну треть и что заключенные смогут работать не менее интенсивно при условии, если их все время держать под угрозой смерти. С мнением Трюбера, по-видимому, считаются. Если с ним согласятся, будут десятки тысяч лишних жертв… Мы будем путать его расчеты. Надо довести их до абсурда.

— Каким образом, Степан Иванович?

— Мы будем подкармливать людей.

— А они получают что-нибудь?

— Через день и только суп… Мы будем давать дополнительную пищу ежедневно трем-четырем больным. Еду — хлеб, еще кое-что — будешь брать у санитара, у того, что тебя сюда привел. Правда, иногда придется делиться своим хлебом…

Я гляжу на Решина. Он стал еще более худым, чем был в штрафной. Степан Иванович перехватывает мой взгляд. Мне делается неловко. Он говорит:

•— Если есть вопросы — пожалуйста, потом будет не до объяснений.

Поколебавшись, я спрашиваю:

— Степан Иванович, вы действуете сами как человек и врач, или… или вы выполняете определенное задание?

Решин снимает очки. В эту минуту он чем-то очень напоминает мне моего отца.

— Ты комсомолец?

— Да.

— Ты удовлетворен тем, что будешь облегчать страдания хороших, честных людей?

— Конечно.

Вечером, после отбоя, на блок является Трюбер. Кивнув головой Степану Ивановичу, он проходит через всю палату к белой двери. Через минуту слышу его голос: «Профессор!» Решин исчезает в его комнате. Еще через минуту вызывают меня.

Я не без трепета вхожу в кабинет эсэсовца-доцента. Трюбер

228

сидит за большим письменным столом. Решин стоит рядом.

— Известны ли тебе твои обязанности? — спрашивает меня Трюбер.

— Так точно. Профессор мне объяснял.

— Вислоцкий рекомендовал тебя как самого исполнительного санитара. Ты русский?

— Так точно.

— Тебе будет легко понимать профессора… Чем занимался до войны?

— Учился в средней школе.

— Был солдатом? Принимал присягу?

— Нет.

— Хорошо, я проверю… Приведи больного номер восемнадцать. Профессор, карту номер восемнадцать.

Я выхожу в палату. Разыскиваю нужную койку и, обращаясь по-немецки, прошу подняться смуглого человека с глубоко ввалившимися глазами. Он смотрит на меня безразличным взглядом.

— Надо встать.

— Ам, ам,— отвечает он.

— Встаньте, пожалуйста, я помогу.

Тихонько приподнимаю одеяло и вижу скелет, обтянутый желтой кожей. Мне делается жутко. Пересилив себя, помогаю человеку привстать, йотом веду его к белой двери, положив его странно легкую руку себе на плечо.

Трюбер, дымя сигаретой, командует:

— Посади его на белый табурет, открой дверцы шкафа напротив.

Я помогаю человеку сесть и открываю дверцы в стене. Там какое-то, похожее на штурвал, железное колесо, укрепленное на оси. В глазах больного мелькает жадный огонек.

— Эссен,— произносит он, протягивая руки-кости к штурвалу.

— Да, да, ты получишь сахар. Вращай,— говорит Трюбер, выходя из-за стола.— Профессор, считайте.

Человек начинает медленно крутить колесо. При каждом обороте мелькает красная черта на ободе между ручками. Трюбер смотрит на секундомер. Человек бормочет:

— Эссен, ам, ам.

Мне опять кажется, что я вижу дурной сон.

— Ам, ам,—твердит больной, продолжая вращать штурвал.

— Еще, еще,— требует врач-эсэсовец, показывая кусочек сахару.

Скоро человек выбивается из сил. Движения его становятся судорожными, руки соскальзывают с колеса.

— Поддержи его,— тихо говорит Решин.