Читаем Избранное полностью

Я подхватываю человека. Глаза его закатываются: у него обморок. Степан Иванович подносит к его лицу флакон с нашатырным спиртом. Больной приходит в себя. Трюбер кладет на стол сахар.

— Дай ему и отведи.

— Семь минут тридцать четыре секунды,— произносит Трюбер, когда я подвожу больного к двери.— Великолепно. Посмотрим, как он будет вести себя через три дня.

Я укладываю человека на койку. Он повторяет: «Эссен, ам, ам, эссен, ам, ам» — и смотрит на меня тупым, невидящим взглядом.

Потом я привожу поочередно в кабинет Трюбера еще троих. Они тоже крутят колесо, пока не впадают в полуобморочное состояние. Последний из них, молодой серб, выдерживает пытку в течение двенадцати минут. Трюбер бьет его по щекам, а когда я его поднимаю с табурета, говорит Решину:

— Здесь картина не ясна. Ему давно пора умереть, дьявол его побрал бы, а он не умирает. Попробуем испытать его еще раз. Запишите его на следующий осмотр и подготовьте анализы.

Трюбер уходит ровно в полночь. Торвертер, беззубый немец, закрывает дверь на крюк. Мы со Степаном Ивановичем ложимся спать. Я просыпаюсь, должно быть, часа через два. Передо мной стоит смуглый человек-скелет и бормочет: «Ам, ам». Я трясу головой — скелет исчезает, но исчезает и сон.

— Надо постараться уснуть,— говорит Решин.— Не думай ни о чем.

Я пытаюсь следовать его совету — гоню из головы все мысли,— но где-то в глубинах мозга продолжает звучать: «Ам, ам».

— Ну, делать нечего,— говорит Степан Иванович и, включив свет, дает мне выпить какое-то лекарство.

Утром вместе с немцем-торвертером я занимаюсь уборкой, потом раздаю больным по гюлмиски горячей воды. В полдень торвертер отправляется на кухню за нашим обедом. Едим в комнате Степана Ивановича, не глядя друг на друга. После обеда Решин приказывает мне поспать, так как ночью нам спать не придется. В шесть часов дежурный эсэсовец делает поверку. В десять, когда бьет колокол, Решин открывает свою лабораторию.

Я осматриваюсь. Квадратная комнатка, сплошь выложенная кафелем. На маленьком столе у дверей — деревянная подставка с пробирками, ванночка со шприцами, электрическая плитка;

230

в центре — операционный стол и два табурета; у одной из стен—• фаянсовая раковина. Пахнет денатуратом.

Решин говорит:

— Приведи вчерашних.

Иду снова к койке номер восемнадцать. Человек спит. Беру его осторожно на руки — в нем не больше двух пудов веса — и несу в лабораторию. Решин приказывает положить больного на операционный стол.

— Мы введем ему сейчас глюкозу,— говорит Степан Иванович, подходя со шприцем к столу.

Человек спит. Решин берет его за руку повыше кисти и смотрит на меня.

— Он мертв.

Я отношу тело на восемнадцатую койку и накрываю его с головой одеялом. Разыскиваю больного под номером двадцать три. На меня из полумрака, не мигая, глядят два черных блестящих глаза.

— Вы можете встать?

Выражение глаз не меняется. Они строги, и я вижу в них укор.

— Я помогу вам.

Больной отворачивается. Я тихонько открываю одеяло. Руки у него сложены на груди, как у покойника. Я беру его за плечи—человек издает сдавленный стон — и несу. Больной слабо сопротивляется.

— Вам ничего плохого не сделают,— шепчу ему на ухо.

При виде Решина человек успокаивается. Степан Иванович

обращается к нему по-французски. Больной послушно протягивает худую руку. Решин берет у него из пальца кровь, затем вводит глюкозу и шепчет мне:

— Дай ему хлеба и кусочек сала, в письменном столе, в правом ящике.

Я достаю из стола четвертушку черствого белого хлеба и кусочек шпига. Француз, дрожа, нюхает хлеб — на его глазах выступают слезы. Он ест жадно, давясь. Я протягиваю ему кружку воды. Он запивает одним глотком и напряженно смотрит на меня.

— Нет больше,— отвечаю я, пряча глаза.— Пойдемте.

Когда я помогаю ему улечься, он касается моей руки холодными пальцами.

— Мерси боку, туварищ.

Молодой серб идет в лабораторию сам. Он тоже получает порцию глюкозы и кусок хлеба. Решин спрашивает его:

— Сколько тебе лет, Милич?

231

— Двадесят.

— Жена есть?

— Нет, нет. Мать есть, Мать.

Когда я отвожу его на место и возвращаюсь, Степан Иванович говорит:

— А у того, что умер, осталось три дочери. Мастер-краснодеревец. Он из Львова, наш земляк, прекрасный семьянин был… Иди отдыхай.

Прикрывая за собой дверь, вижу стриженый серебристый затылок профессора. Он подбирает из ящика крошки и торопливо кладет их в рот. У меня к горлу подступает горячий ком.

5