Читаем Избранное полностью

…В середине марта назначается всеобщий осмотр больных. Готовится массовая выписка в лагерь всех, кто хоть в какой-то мере способен работать.

234

Мне об этом становится известно из разговора Решина с Вислоцким, который появился на спецблоке якобы для проверки его санитарного состояния. Я сижу на табурете у входа в комнату Степана Ивановича, и до меня из комнаты доносится каждое слова.

— Нет, я повторяю, вспомогательного персонала осмотр не коснется,— говорит Вислоцкий,— но это лишь четвертая часть тех, кого желательно удержать. Беда в том, что наши люди выглядят лучше других, а из недистрофиков остаться смогут лишь инфекционные больные.

— Я мог бы посоветовать одну вещь,— негромко произносит Решин,— одно средство, известное из практики работы лазаретов при лагерях военнопленных. Не знаю только, насколько это применимо в наших условиях… Я имею в виду чесотку — вернее, имитацию чесотки. Делается это просто: между пальцами и под мышкой производятся неглубокие наколы острием иглы или булавки, затем эти места натираются обычной поваренной солью. Образуются покраснения и маленькие пузырьки, очень напоминающие чесоточные.

— Гм… а вы знаете, это идея… Я попробую. Правда, за чесоточных больных я рискую попасть в немилость, но что делать. Я непременно испробую ваше средство,—отвечает Вислоцкий.

Выходя из комнаты, он вновь напускает на себя важный вид и едва удостаивает кивка головы торвертера, вскочившего при его приближении.

Наступает первый день всеобщего осмотра. Степан Иванович с утра бродит по палате, не находя себе места. Вымыв полы и раздав кипяток, я с немцем-торвертером отношу двух умерших в мертвецкую. На улице мы стараемся пробыть подольше, возвращаемся примерно через час. Решин по-прежнему бродит как неприкаянный. Когда наступает время обеда, он говорит:

— Сходи к Богдану, узнай, все ли наши пробирки целы.

«Пробирки» — условное название наших людей, это мне уже

известно.

Богдана я в приемной не застаю. В окно вижу Т.рюбера и Вислоцкого, выходящих из карантина,— значит, там уже был осмотр. Они расходятся возле амбулатории. Я вытягиваюсь у двери.

— Почему здесь? — спрашивает старший врач.

— Меня послал к вашему санитару профессор.

— Санитар будет через несколько минут.— Лицо у Вислоцкого непроницаемо. Он проходит в свой кабинет, оставляя дверь полуоткрытой.

235

Богдан является с двумя котелками, очевидно, с кухни. Спрашиваю его насчет «пробирок». Он еще ничего не знает. Вислоцкий окликает его из своего кабинета. Богдан скрывается за дверью. Вернувшись, он говорит, что две «пробирки» разбились.

Иду с этим известием к себе. Торвертера у входа нет: он отправился, видимо, за нашим обедом. Еще с порога слышу раздраженный голос Трюбера в комнате Решина, прежде он никогда не появлялся днем на спецблоке… Должно быть, он заметил мое отсутствие. Что ему теперь говорить? Как ему объяснил мое отсутствие профессор? Неужели засыпались?

Я решительно иду к комнате Степана Ивановича. Смело распахиваю дверь, как будто не зная, что там Трюбер. Вытягиваюсь, руки по швам, и спрашиваю Решииа по-русски:

— Говорить, что ходил за анализами?

— Да, но ты должен объясняться в присутствии оберштурмфюрера только по-немецки,— строго замечает по-немецки Решин, повернувшись к эсэсовцу, добавляет: — Анализы будут готовы своевременно, герр-оберарцт.

Я облегченно вздыхаю. Трюбер смотрит па меня пристально. Он явно не в духе. При дневном свете лицо у него кажется зеленоватым.

— Я не вижу оснований для вашего беспокойства относительно своевременности подготовки анализов, профессор,— медленно и, как всегда, в нос произносит Трюбер.

— Проверять все заблаговременно — моя система, господин оберштурмфюрер.

— Здесь другая система. Я отправляю в каменоломню всех лаборантов Вислоцкого, если они не выполнят в срок моего поручения. Они это знают, и знайте это вы.

— Слушаюсь.

Трюбер опять смотрит на меня.

— Мне не нравится поведение вашего санитара. Он не смеет без стука входить в вашу комнату.

— Но, господин оберштурмфюрер…

— Возражения?

Решин молчит.

— Верните его Вислоцкому и попросите себе другого помощника, желательно немца, с медицинским образованием.

— Слушаюсь.

— У меня есть претензии и к вам лично. О них я буду говорить позднее. Мы что-то путаем, но об этом после… Ты иди.

Прикрыв за собой дверь, я замираю. Неужели у Трюбера возникли подозрения?.. Что тогда будет со Степаном Ивановичем? И что теперь будет со мной?

236

Я опять стою перед Вислоцким в его кабинете,

— Вы пойдете работать в мертвецкую, Покатилов. Сейчас я вас познакомлю со старшим писарем лазарета, вы будете находиться в его распоряжении.

Он нажимает кнопку.

— Пригласи сюда обершрайбера.

Старший писарь, высокий человек с густыми рыжими бровями, дружелюбно протягивает мне руку.

— Отто Шлегель.

— Обершрайбер объяснит вам ваши новые обязанности,— говорит Вислоцкий.— Всего доброго.