Читаем Избранное полностью

Так почему же двадцать лет тянуло меня на это место? Почему сейчас, дрожащий, я едва держусь на ногах, едва справляюсь с собой, чтобы не упасть на этот темный потрескавшийся асфальт, не прижаться к нему щекой, как к родимой могиле, не захлебнуться в рыданиях? Что здесь было важного для души человеческой на протяжении тех семи лет, на протяжении моих двух лет, отчего так тянуло меня сюда во вторую половину жизни? Только ли перенесенные здесь страдания, только ли мученическая смерть товарищей?..

323

Покатилов отер слезы, боязливо оглянулся и пошел за баню, потом по гладким каменным плитам вдоль гранитной стены — к крематорию. Вначале шел быстрым шагом, затем побежал… Вот три ступеньки, ведущие вниз, вот железные двери, открывающиеся со скрежетом, вот полутемное помещение с фотографиями погибших, венками, лентами, развешанными по стенам, справа — печи, слева — ступеньки наверх, на второй этаж, где находилась лагерная тюрьма, «арест» с его камерами-бункерами и комнатой следователя.

Вот она, эта комната! Затхлая каменная коробка с бетонными полами, с зарешеченным окном. Стола нет, железного кресла, к которому привязывали, тоже нет. Но ведь стены те же, решетка на окне та же. Они-то помнят, как это было!

…Мне показалось, что они собираются вывихнуть мне в запястье руку, сломать пальцы, и я ждал удара раскаленной иглой под ноготь и изо всех сил стискивал пальцы в кулак. Но когда, ломая руку, они стали явно одолевать, я закричал: «Папа!»— я это помню. Еще я помню длинную тройную боль п вкрадчивый голос гестаповца с усиками: «Сколько тебе заплатил Флинк?» Нет, вкрадчивый голос был раньше, а боль потом. И была странная мысль: «Какое они имеют право?» И была безмолвная мольба, обращенная к Ивану Михайловичу и ребятам: «Спасайте, выручайте!» Но это тоже — до. А огромная тройная боль была венцом всего. После нее сознание мое отключилось, потухло. Словно в электрической лампочке перегорел волосок.

Боже праведный, и я снова здесь?!

2

— Может быть, принести кофе, Константин Николаевич?

— Спасибо, Галя, не надо, я хочу поговорить со своим другом Анри с глазу на глаз… Переводчик нам не понадобится. Если можно, оставьте мне ваши сегодняшние конспекты, я их просмотрю перед сном.

— Хорошо.

— Спать поздно ложитесь?

— Если я не нужна — сегодня лягу пораньше, я немного устала. В одиннадцать.

— Ну, пожалуйста. Спокойной ночи, Галя,— сказал Покатилов, беря у нее тетрадь в клеенчатой обложке.— Извини, Анри,— прибавил он rio-немецки, повернувшись к Гардебуа, который сидел в кресле у стола и не сводил внимательного, как у глухонемого, взгляда с Покатилова и переводчицы.

324

Гардебуа был в домашнем костюме: стеганая куртка, такого же материала брюки с наглаженной стрелкой, мягкие, без каблуков туфли. На безымянном пальце поблескивал перстень. Рядом на столе темнела подарочная пузатая бутылка мартеля, которую он принес с собой.

— Выпьешь водки? — спросил Покатилов.

Гардебуа потряс смуглой головой и как будто сплюнул.

— Вина. Чуть-чуть.

Покатилов достал из стенного шкафа бутылку мукузани.

— Хочу понять тебя, Анри… Хотел бы,— поправился он.— Понять эволюцию твоих взглядов в послевоенные годы.— Он вопросительно взглянул на товарища.

— О, пожалуйста! Пожалоста,— попробовал Гардебуа произнести русское слово.

— Но вначале скажи, как у тебя со здоровьем и вообще — как жил эти годы?

— О! («Сколько же оттенков этого «о» у французов»,— подумал Покатилов.) Я хотел спросить тебя о том же,— улыбнулся Гардебуа. Улыбка красила его: лицо добрело, молодело.— У меня в общем все было хорошо. В общем. Осенью сорок пятого я женился на дочери своего спортивного шефа. Во время оккупации тесть содержал явочную квартиру. Он был храбрым человеком, несмотря на свою… как это выразиться… свою… свое… Ну, он не был бедным.

— Был?

— Он умер через полгода после того, как мы с Люси поженились. С того времени я — хозяин, или, это все равно, владелец, небольшого спортклуба, которого… который мы получили по наследству…

Гардебуа объяснялся по-немецки посвободнее, чем днем,— у него, видимо, «развязывался язык»,— и все-таки приходилось напрягать внимание, чтобы понимать его.

— Да, я слушаю тебя, Анри.

— Но… если бы не жена, я, наверно, давно бы вылетел в трубу. Но Люси знает дело. Благодаря ей наш клуб приносит кое-какие доходы.

— В Брукхаузене я считал тебя коммунистом.

— О?.. Половину прибыли мы перечисляем французской ассоциации Брукхаузена.

— Ты генеральный секретарь ассоциации?

— Уже десять лет. Десять.— Гардебуа маленькими глотками допил вино, поморгал, обдумывая что-то.— Я хотел бы тоже узнать…

— Как у тебя с нервами, Анри?

325

Гардебуа поднял на Покатилова глаза, понимающе усмехнулся.

— Как утверждает наш диагностический центр в Париже, все бывшие заключенные нацистских концлагерей страдают прогрессирующей астенией. Я не исключение. А ты?

Покатилов вздохнул.