Читаем Избранное полностью

— Тебя зовут Мари,— сказал Покатилов.— Насколько я понимаю, ты с Хансом утверждаешь, что спать нам теперь в Брукхаузене нельзя.

— Абсолютно! Спать в Брукхаузене было бы преступлением.— По-немецки Мари говорила чисто, но «Брукхаузен» произносила на французский манер.

— А мне нигде так хорошо не спится, как здесь,— потягиваясь, пробормотал Яначек.

— Я здесь тоже сплю прилично,— просипел Шарль.

По-видимому, они продолжали дурачиться, а Покатилов настроился выйти на улицу, в темь, чтобы побыть наедине со своими мыслями, переварить впечатления этого необыкновенного дня.

— Последний раз я спал здесь ровно двадцать лет назад. Тогда я спал,— сказал он.— Можно ли и надо ли спать сегодня— я не знаю. Вероятно, все зависит от того, что предлагается взамен.

— Еще раз браво,— усмехнулся Яначек.

— Я предлагаю сесть в автомобиль, и через час мы будем в «Мулен-Руже», а желаете — в казино «Ориенталь» с сенсационной ночной программой,—■ заявил Сандерс,—Ты за или против, Покатилов?

330

— Советские люди не посещают капиталистических кабаков,— сказала Мари.

— Советские люди не закрывают глаза на язвы буржуазной цивилизации,— с усмешкой ответил Покатилов.— Но я лично хотел бы сперва убедиться, смогу ли вообще заснуть…

— Кроме того, мсье профессор еще не решил, удобно ли ему брать с собой в ночной бар личного секретаря,— продолжала /Лари, глядя на Сандерса.

— Отчего ты так агрессивна, Мари? — улыбаясь, спросил Шарль.

— Ты прав, Покатилов, я на твоем месте тоже ни на один час не расставался бы с такой очаровательной помощницей,— расхохотался Яначек.

— Вы болтуны,— проворчал Сандерс.— И лентяи. Идемте ко мне и выпьем по рюмке коньяку.

— Я уверена, что московские профессора не пьют коньяка,— сказала Мари.

— Я могу сварить кофе,— предложил Яначек.

— Так куда мы двинем вначале — в «Мулен-Руж», к Яначеку или ко мне? — спросил Сандерс.

— Вначале я хотел бы немного проветриться,— сказал Покатилов.— Какой номер твоей комнаты, Ханс?

— Тринадцать. Яначек, ты в шестой?

— В пятой.

— Мы с Мари в седьмой,— обрадованно пролепетал Шарль.

— Я во второй,— сказал Покатилов.

Он шел по пустынной, тускло освещенной улочке Брукхаузена и размышлял о превратностях судьбы. Мог ли в свои юные годы вообразить сын амстердамского банкира Ханс Сандерс, что когда-то очутится в нацистском концентрационном лагере и свыше года будет вкалывать в каменоломне рядом с польскими партизанами и французскими подпольщиками, спать по соседству с немецким богословом, стоять за брюквенной похлебкой в одной очереди с военнопленными русскими солдатами? В странном, пестром мире, каким был фашистский концлагерь, беспощадно проявлялось подлинное лицо каждого: трусы и эгоисты подчас становились помощниками палачей, честные, но слабые отчаивались. и нередко кончали с собой, честные и сильные искали себе подобных и объединялись для борьбы. Покатилову припомнилась монография французского профессора католика Мишеля де Буара «Маутхаузен». Буар, старый маутхаузенец, в своем исследовании признал, что ни одна организация Сопротивления в гитлеровских концлагерях не родилась вне влияния коммунистов и не развивалась без их активного участия.

331

Действительно, во главе подпольного интернационального комитета в Брукхаузене стояли коммунисты Генрих Дамбахер и Иван Кукушкин, лазаретную организацию возглавляли тоже коммунисты — Вислоцкий, Шлегель. Однако, как и в других концлагерях, во внутрилагерном антифашистском Сопротивлении участвовали и не коммунисты, но, обязательно честные мужественные люди. Такими были и Анри Гардебуа, и Ханс Сандерс. Могли ли они совершенно перемениться за эти два десятилетия? Судя по первому впечатлению, они переменились. Но неужели тихие неприятности или, наоборот, житейское благополучие мирных двадцати лет начисто вытравили из сознания и сердец то, что было добыто таким трудным опытом в лагере смерти?.. А что делал в лагере Шарль? А эта вертушка Мари?

Тусклая, мощенная булыжником улочка кончилась. Впереди чернела скалистая стена заброшенного каменного карьера. Покатилов закурил сигарету, и тут ему померещилось, будто впереди в темноте прошуршал гравий под чьими-то осторожными ногами. «Призрак Фогеля»,— с усмешкой подумал он, заставил себя, не ускоряя шага, дойти до первой гранитной глыбы и неторопливо обогнуть ее. Затем, не оборачиваясь, он вернулся на слабо освещенную улочку.

4

Когда он возвратился в гастхауз, в холле было пусто. За стойкой в деревянном кресле сидел старик в шапочке велосипедиста и тасовал карты. Свет от настольной лампы падал на нижнюю часть его лица с длинным раздвоенным подбородком.

— Добрый вечер,—сказал Покатилов.

— Уже ночь,— ответил старик, обнажив в улыбке мертвые, вставные зубы.— Господин профессор, вероятно, впервые здесь после освобождения…

— Откуда вы знаете меня?

— Я знаю вас еще по той жизни. Вы были тогда юношей, да, да. Я знал и русского профессора Решина, впоследствии погибшего, и его убийцу оберштурмфюрера Трюбера, главного врача. Меня зовут Герберт, я был привратником на спецблоке.

— Герберт? — повторил пораженный Покатилов.