Читаем Избранное полностью

Он и сам почувствовал свою небрежность и то, что в этой небрежности было что-то нехорошее. В конце концов, решил оп, девка-то ни в чем не виновата, сам назначил ей свидание. Ну и хорошо, сказал он себе с облегчением, сходим в кино, и точка. И никаких обязательств, никаких проблем. И ему сразу стало просто с ней. Он взял ее за руку и повел к троллейбусной остановке.

В троллейбусе они сели у открытого окна. Машина, набирая скорость после плавного поворота на развилке, помчалась по прямой к Большому Каменному мосту. В окнах слева поплыл зеленый холм Кремля с его золотистыми дворцами, золотыми крестами и куполами, с алым стягом, летящим в лучах солнца над зданием Верховного Совета. Справа синеватой рябью сверкнула Москва-река с белым трамвайчиком, убегающим в сторону Крымского моста, с острокрылыми чайками, то вдруг возникающими, то бесследно пропадающими в дымчатом мареве над водой. Потом показалась темная громада дома, почему-то именуемого москвичами «домом правительства», зазеленел железной крышей, заблестел стеклами каменный куб кинотеатра «Ударник»…

Пока неслись по мосту — будто выкупались в речной свежести; напряжение спало, раздражение прошло.

316

— Вы давно работаете в нашей поликлинике? — спросил он, чувствуя теперь и естественную доброжелательность к этой девушке, и понятное любопытство к тому, что касалось ее.

— С осени. Как только завалила математику на приемных экзаменах в институт,— ответила она охотно.

— По-моему, я видел вас, когда мы проходили первый медосмотр. В сентябре или в октябре. А на чем срезались?

— Бином Ньютона. Очень возможно, что и видели, мне ваше лицо тоже знакомо. Вы ведь с мехмата? — спросила она с естественным любопытством, все более становясь похожей на себя. И, не дожидаясь ответа, еще спросила: — Почему вы пошли на математический?

— Я люблю логику,— сказал он, радостно улыбаясь.— Люблю гармонию. Математика — это ведь и музыка, и архитектура, это и Кремль и Крымский мост, и даже полет чайки…

— По-моему, вам больше подошел бы филфак.

— Не скажите. А чем вас привлекла медицина? Кстати, кем вы собираетесь стать: терапевтом, хирургом, окулистом? Или детским врачом?

— Невропатологом,— сказала она, доверчиво глядя на него.

— Понятия не имею, с чем это едят,— улыбался он.— Правда, с сегодняшнего утра знаю, что невропатологи лечат бессонницу, точнее — плохой сон.

— Разве учение академика Павлова не проходили?

— Где?

— В школе. Условные и безусловные рефлексы. Первая и Еторая сигнальные системы.

— Так это было еще до войны… Что вы! Все давно забыто и перезабыто.

— А мне кажется, забыть можно только то, что непонятно…

Постепенно он все больше узнавал в ней ту, утреннюю Веру.

— А я, по-моему, до сих пор не представился вам. Пожалуйста, извините… Костя,— сказал оп и протянул ей руку (а как же иначе?).

— Вера,— ответила она, знакомо краснея, и, дотронувшись до его ладони холодными пальцами, скороговоркой прибавила:— Я по вашей медкарточке узнала, что вас зовут Костя. Просто случайно упал взгляд…

— Я тоже слышал, что вас называли Верой, но так уж полагается,— улыбаясь, говорил он.

— Называть свое имя и пожимать друг другу руку?

— Между прочим, еще древние вкладывали в рукопожатие символический смысл.

317

— Рука моя свободна от оружия, ты можешь не бояться меня.

— И доверять мне…

Они, кажется, уже шутили, и Покатилов чувствовал, как исподволь возвращается к нему веселый подъем духа, а к ней — ее непосредственность.

Сошли у главного входа в парк. В кассах парка билеты на вечерние сеансы были распроданы, он взял в окошечке два входных билета.

— Может быть, купим с рук,— сказал он.

Но и с рук возле кинотеатра билетов купить не удалось. «Андалузские ночи» пользовались успехом.

— Что будем делать, Вера? Пойдем потанцуем, на лодке покатаемся или постоим у Москвы-реки?

— Постоим. Я не люблю здешней танцверанды.

— Я тоже не люблю.

Вечер был тихий, солнечный, но не жаркий.

— И мороженого не люблю,— сказала она и потянула его прочь от синего ящика на гремящих колесиках.— Вернее, люблю, но у меня бывает ангина.

— И у меня она бывает,— сказал он обрадованно.— Давайте тогда ходить по парку и разговаривать.

— Давайте.

— Если хотите, возьмите меня под руку… по-товарищески, просто придерживайтесь,— предложил он.

— Как вы догадались, что я это хочу?

— Не «вы», а «ты», то есть я, один… догадался.

— Не быстро?

И он опять понял ее. Она спросила, не слишком ли быстро он предлагает перейти на «ты».

— По-моему, чем быстрее, тем лучше, лишь бы естественно. А кроме того, мы вроде выяснили, что знакомы с осени прошлого года. Не так уж мало.

Она кивнула. Глаза ее посерьезнели.

— Расскажите, Костя, о себе. Расскажи,— поправилась она.— Какие ты перенес пытки?

Неожиданно он смутился.

— Вера, я очень боюсь об этом рассказывать. Боюсь, что не сумею рассказать так, чтобы создалось правильное представление. Когда люди это неправильно понимают — больно. Очень боюсь фальши. Ведь наша борьба в интернациональном подполье— самое святое, что я знаю. И потом, наверно, надо рассказывать все, с самого начала и очень подробно, понадобится много времени…

318