Читаем Ивы зимой полностью

Выглядывая из мансардных окон, высовываясь в дыры в покатой черепичной кровле, Тоуд с дрожью в сердце обозревал такой знакомый, такой милый его сердцу пейзаж: реку под усыпанным звездами небом, заливные луга, полоску ивовых зарослей, темную громаду Дремучего Леса…

Там, там повсюду были раскиданы в укромных уголках дома его друзей — уютные, теплые, полные света, приятных запахов с кухонь, излучающие приветливость, радость и добродушие. Дома друзей — друзей, обратиться к которым у Тоуда не хватало духу, друзей, увидеть которых ему скорее всего уже никогда не доведется.

Если бы кто-нибудь увидел морду Тоуда в этот поздний час, сей невольный зритель наверняка был бы потрясен тем, как трогательно и трагично выглядел хозяин Тоуд-Холла, осматривая то, что уже никогда не будет его домом, где он никогда снова не станет полноправным обитателем.

«Переночую здесь, может быть, побуду денек-другой. Просто в память о прошлом, — решил Тоуд. — А потом — в путь, в долгий, бесконечный путь. Я стану бездомным бродягой, оставив позади, в прошлой жизни, все свое тщеславие, все амбиции и все то хорошее, что я не сумел оценить и сохранить. Я посвящу свою жизнь поискам внутреннего согласия, умения находить радость в малом — в общем, всего того, что я так бездарно и бездумно отбрасывал. Ни памяти не сохранится обо мне, ни имени — ни доброго, ни худого. Я стану просто жабой, безымянной, не известной никому жабой».

Погруженный в эти печальные мысли, принимая столь серьезное, нелегкое решение, Тоуд сам не заметил, как уснул, забыв погасить свечу. Этот-то огонек и заметил в одном из окон Тоуд-Холла кто-то из молодых горностаев. Именно о нем и доложили Водяной Крысе накануне почетного чаепития.

Кстати, только появление Рэта и Выдры на ступеньках Тоуд-Холла разбудило наутро усталого бродягу. Уже свыкшийся с ролью гонимого и разыскиваемого кем-то и за что-то возмутителя спокойствия, Тоуд, не издав ни звука, затаился в темном углу спальни и неподвижно пролежал там, пока гости обыскивали помещения двух нижних этажей.

Несмотря на все волнения, этот визит доставил Тоуду огромную радость и хоть немного облегчил его измученную душу. Во-первых, Рэт был жив (усомниться в этом теперь было невозможно), что снимало с Тоуда по крайней мере один из грехов. Во-вторых, в разговоре Рэт упомянул Крота, явно как живого и пребывающего в добром здравии. А кроме того, если верить словам Водяной Крысы (а не верить им у Тоуда не было никаких причин), Барсук также был жив-здоров и принимал весьма активное участие в предвесенней деятельности обитателей Ивовых Рощ и Дремучего Леса.

— Прощай, Рэт. Счастливо тебе, Выдра, — прошептал вслед друзьям Тоуд. — Я вас не забуду, не забуду я и Крота, и тебя, Барсук, такого мудрого и великодушного. Пусть для вас навеки останется тайной, что в эту холодную ночь изменившийся и преобразившийся Тоуд думал о вас, вспоминал вас, желал вам всем добра и счастья.

Все ушли, и день почетного чаепития Тоуд провел в одиночестве. Атмосфера родного дома сделала свое дело, и, чуть заглушив в себе укоры совести, Тоуд сумел даже порадоваться жизни. Бродя по освещенным солнцем комнатам и залам, он даже позволил себе пофантазировать на тему того, как следовало бы отремонтировать, обновить и оформить Тоуд-Холл в соответствии с новым душевным состоянием его владельца.

— Надоели мне эти бордовые и алые тона, — заявил он сам себе. — А чего стоят эти бархатные шторы — ужас какой-то! Нет, даже хорошо, что они оборвались и упали. А мебель, мебель! Я уже давно смотреть на нее не могу.

Забредя на кухню, Тоуд с удивлением обнаружил в кладовке никем не тронутые запасы продуктов и с радостью — немного отличного старого вина, заложенного на хранение много лет назад еще его отцом. Разумеется, Тоуд не отказал себе в удовольствии перекусить (только заморить червячка) и утолить жажду парой глотков. Вместо обеденного стола он использовал письменный, вытащив его на самое солнечное место в кабинете. Наевшись и напившись до отвала, владелец Тоуд-Холла обратился к пустым стенам дома с краткой, но образной и насыщенной речью о совести, ее угрызениях, объекте их приложения в виде его собственной персоны, коснувшись заодно планов переоформления интерьера и растолковав по ходу дела преимущества хорошо обставленной и оборудованной камеры перед обычным тюремным помещением.

Посчитав долг исполненным, Тоуд вновь уснул, не забыв, однако, о мерах предосторожности: для сна он выбрал самую дальнюю и скромно обставленную комнату в отдаленном крыле здания. Из мягкой мебели здесь находился только маленький диванчик, который, впрочем, показался отвыкшему от комфорта Тоуду шикарным просторным ложем.

Однако, проснувшись ближе к вечеру, Тоуд понял, что мрачное настроение вновь вернулось к нему, оттеснив краткий приступ бодрости и веселого расположения духа.