Ах, как всем было хорошо, как весело, как все они были счастливы! И Тоуд, поддавшись общему воодушевлению, улыбнулся, сначала слегка, потом — во весь рот, от уха до уха; вот он усмехнулся, вот засмеялся, вот захохотал во весь голос… Старые пороки и вечные привычки взяли свое. Тщеславие, стремление быть в центре внимания, купаться в лучах славы, мечты стоять под вспышками фотоаппаратов в окружении знатных и важных людей — все это заставило Тоуда забыть об опасности и на миг почувствовать себя победителем, триумфатором, виновником этого торжества. Трюк с переодеванием сработал великолепно. Никто не узнал его…

— Минуточку! — окликнул Тоуд фотографа. — Еще разок. Сдается мне, что я плоховато вышел, — на потеху публике и новобрачным заявил он. — Давай-ка снимем меня в профиль. Так я лучше смотрюсь. Остальные там, на фоне, пусть не расходятся и улыбаются. Готовы? Улыбочку!

О тщеславие! О самовлюбленность! О глупость, помноженная на жажду прославиться любой ценой! За одним-единственным счастливым мигом следует неизбежное, неминуемое, полное боли и страданий падение.

В толпе зрителей произошло какое-то смятение, раздался обвиняющий возглас, за которым послышались слова, произнесенные знакомым Тоуду женским голосом. Слишком знакомым…

— Это не трубочист! — прокричала она. — Это жаба! Тоуд Жаба! Самозванец, который хотел обманом завладеть моим сердцем, овладеть моей душой и телом! Это он…

Вот она шагнула вперед, к церковным дверям, еще более грозная, массивная, величественная и необъятная в своем праведном гневе, чем тогда, в столь же необузданном порыве радушия. Жена трубочиста!

— Он прикончил моего законного мужа, чтобы занять его место! — вопила она. — Он убийца! Убийца, говорю я вам!

Никакое обвинение не могло быть выдвинуто, сформулировано и брошено более ясно, четко и понятно любому. В этих кратких фразах было названо все: мотивы преступления, его безжалостный исполнитель, его страдающая жертва…

— Он убил, убил его, чтобы занять его место! Убийца! Убийца!

Может быть, Тоуд и пытался что-то сказать в свое оправдание, что-то возразить, но лучше бы он этого не делал.

Он запомнил еще одну огненную вспышку — последний снимок, сделанный фотографом. Но куда лучше запомнились ему другие вспышки и молнии, метнувшиеся к нему: восемь синих, четыре черных и две обвиняюще-пурпурных. А потом все кончилось: мир рухнул и погрузился во тьму. Тоуд был пойман, схвачен, скручен, втиснут в наручники, закован в ножные кандалы, связан веревками, на руках отнесен к черной машине без окон и брошен в ее черное чрево. Недолгая стремительная поездка в жестком, трясущемся фургоне — и Тоуд снова оказался в подземной тюрьме городского Замка, мрачной, черно-серой, отчаянно-безнадежной.

Под усиленным конвоем его провели по длинной, показавшейся бесконечной лестнице, уходящей в глубину темницы, почти протащили по низким, сырым коридорам; перед ним лязгнули, а за ним с грохотом захлопнулись стальные решетки и толстые, непробиваемые, исцарапанные ногтями узников двери… Все это продолжалось целую вечность, пока наконец Тоуда не втолкнули в самую дальнюю, самую хорошо охраняемую камеру для самых опасных преступников, туда, где не было места надежде и лишь отчаяние было верным спутником оказавшегося в этих стенах узника.

Тоуд снова был лишен свободы.

XI HABEAS CORPUS[2]

Можно себе представить, какой сенсацией общенационального масштаба стал арест Тоуда, а точнее, его повторное заключение под стражу и водворение в тюрьму после нескольких лет безуспешных поисков дерзкого беглеца. Редчайший случай — чтобы столь осторожный и хитроумный преступник попался в руки полиции в самый разгар свадьбы, именовавшейся в светском обществе не иначе как бракосочетанием года.

Фотограф, сделавший исторические снимки, на которых Наводящий Ужас Тоуд был запечатлен (в профиль) между ничего не подозревающими женихом и невестой, мог с чистой совестью увольняться с работы и припеваючи жить остаток своих дней на гонорары, полученные за публикацию этих фотографий. Ассистент же в свою очередь мог себе позволить не ходить больше в ассистентах. Его успешная карьера в качестве личного фотографа светской знати была несомненно предрешена.

Арестовавшие Тоуда офицеры полиции были немедленно отмечены начальством за проявленные бдительность, доблесть и бесстрашие и в самое кратчайшее время получили повышение по службе, все как один став заместителями комиссара. Ливрейных лакеев мгновенно аттестовали как дворецких высшей категории. С такими рекомендациями они оказались востребованными в знатнейших и богатейших домах в разных концах света — в Китае, Италии и Соединенных Штатах Америки.

Епископов в звании не повысили — просто было некуда. Но и они не остались внакладе. Известные всей стране, они легко получали дополнительные, до того вакантные кафедры для проповедей, а также любые синекуры, предоставляемые церковной иерархией, такие, как, например, участие в бесчисленных богословских семинарах и контрольных комиссиях.