Читаем Ивы зимой полностью

Тоуд все еще пытался вернуться в беззаботную атмосферу праздника, все еще убеждал себя, что никакой опасности нет. Ну что плохого ждать от счастливых жениха и невесты, что может быть от него нужно гордым и довольным родителям? Какую опасность может таить в себе процессия дядюшек и тетушек, братьев и сестер, кузин и кузенов, епископов и…

— Епископов?! — сдавленно прошептал Тоуд, опускаясь с небес на землю.

Благовест, отбиваемый церковными колоколами, зазвучал для него тревожным набатом. Парочка епископов, на которых Тоуд до того не обратил внимания, появилась на пороге, предвещая появление кого-то еще более грозного и опасного. И он появился — облаченный в еще более пурпурную мантию, с огромным, больше, чем у всех других, крестом, он шагнул вперед; от его пасторского посоха, казалось, исходила святая благодать.

Хотя… благодать не благодать, это уж кому как. Тоуд, например, присмотревшись к лику святого отца, чуть не упал в обморок: ему ли было не знать это лицо, лицо его светлости лорда-епископа, в крышу оранжереи которого довелось угодить Тоуду при вынужденном десантировании с борта падающего аэроплана.

Последние свои силы Тоуд направил на то, чтобы, пятясь, затеряться в толпе. Безуспешно: зрители стояли сплошной стеной, не желая расступаться ни на дюйм. Вынужденный оставаться в первом ряду, он с отчаянием наблюдал, как за спиной его светлости показались четыре стражника, а с ними — не кто иной, как тот самый дворецкий, некоторое время назад подававший Тоуду в постель деликатесы и нектары. Да, это был Прендергаст — собственной персоной.

— И он тут! — охнул Тоуд, только сейчас осознав, куда он влип.

Женихом на свадьбе, гостем которой он оказался по прихоти судьбы, был не просто кто-то из местной знати, а сын и наследник владельца той усадьбы, где он, Тоуд, провел три дня на тех же правах, что птенец кукушки в чужом гнезде.

Он еще раз попытался протиснуться в толпу. Снова безрезультатно. Словно живая стена подпирала его сзади. Потом в глазах Тоуда зарябило от череды синих мундиров, появившихся на церковном пороге. Столько полицейских сразу он еще никогда не видел. Может быть, страх помог разыграться воображению, но Тоуду показалось, что не только все приглашенные, но и вся толпа зевак облачилась в синюю форму. Тем не менее он абсолютно верно угадал причину появления на этой свадьбе такого количества блюстителей закона: вслед за роем синих пчел, выпорхнувших из улья, в дверях церкви показался крестный отец невесты — комиссар полиции (и тоже собственной персоной).

«Кто же отец жениха? — успел спросить себя Тоуд. — Неужели сам лорд-епископ?»

— Так и есть! — простонал он, зажатый между живой стеной и косяком церковной двери.

Деваться было некуда. Словно в кошмарном сне, ставшем явью, Тоуд оказался в шаге от самых опасных для него людей — не в силах что-либо предпринять для своего спасения: ни отступить, ни убежать, ни испариться, да что там — далее отойти на шаг назад не представлялось возможным.

Появился фотограф, за которым по пятам следовал ассистент, тащивший на себе всю дребедень и все приспособления, необходимые для того, чтобы сделать хорошие снимки. Яркие вспышки дополнили мысленную картину: Тоуд вдруг увидел себя моряком, сражающимся со штормами и ураганами и внезапно заметившим на горизонте огни далеких маяков. В его душе затеплилась слабая надежда. Еще можно спастись, подумал Тоуд. Нужно просто затаиться, слиться с общим фоном и переждать! Может быть, в праздничной суматохе его и не заметят.

— Нет, ну кто в такой день станет обращать внимание на какую-то там жабу, — успокаивал себя Тоуд, забыв о том, как он одет.

— Трубочист! Давайте-ка его сюда! На счастье! Быстро-быстро, вставай сюда, приятель! Трубочист приносит счастье — это верная примета!

Это был голос ассистента фотографа. Трубочист на свадьбе действительно считается верным вестником удачи, всегда приносит новобрачным счастье, а фотографу, предусмотревшему его появление в нужный момент, наверняка сулит лишнюю золотую гинею к гонорару.

К Тоуду, более всего желавшему в этот момент слиться со стеной, а еще лучше — провалиться сквозь землю, потянулись руки, вознамерившиеся проделать абсолютно противоположное: вытащить его на всеобщее обозрение.

— Нет, нет! — запротестовал он. — Меня не надо! Это не я. То есть я, но не он!..

Все было напрасно. Никто не слушал его жалких стенаний. Тоуда вытащили и выпихнули на середину церковной лестницы, а затем втащили и впихнули в самый центр свадебной процессии, приготовившейся к фотографированию. Его воткнули в первый ряд — между женихом и невестой, а стража, офицеры полиции и епископы выстроились вокруг него в некотором подобии почетного караула — к превеликому удовольствию молодых, их родителей, гостей, зевак — всех, кроме самого Тоуда.

Ослепительная магниевая вспышка. Вторая.

— И еще разок! Улыбочку! — привычно скомандовал фотограф. — Эй, ты, трубочист, улыбнись! Что у тебя за физиономия — как на похоронах?