Читаем Иван Ефремов полностью

Жизнь между тем шла своим чередом. Сотрудникам выделили участки под огороды, и все активно начали высаживать что возможно: лук, чеснок, картошку, разрезанную на несколько частей, фасоль…

К июню ПИН разместили в здании Киргизского пединститута, в котором для палеонтологов выделили просторный (200 квадратных метров) гимнастический зал. Его перегородили ящиками, создав некие подобия кабинетов.

Ефремов устроил себе кабинет в тамбуре между дверями — в узком пространстве он создал себе необходимое для спокойного хода мыслей уединение.

Наконец у Ивана Антоновича под рукой были нужные коллекции и библиотека. Работа над рукописью монографии пошла полным ходом. Всё прочее было отодвинуто в сторону. Правда, оказалось, что для учёных не нашлось обычных канцелярских принадлежностей. Иван Антонович вышел из положения: тонкой проволокой прикрутил к карандашу настоящее птичье перо, макал в чернила и писал.

Елене Дометьевне удалось раздобыть банку густой коричневатой патоки. Благодаря содержащейся в ней глюкозе она хорошо подкрепляла силы. Иван Антонович разводил патоку водой — получался сладкий сироп — и прихлёбывал его в духоте своего кабинетика. Мысль его устремлялась к бескрайней степи с огромными грядами перемытых древними морями динозавровых костей.

В это время в другой степи, на возвышенности, где берут начало Ока и Сейм, тугим луком изогнулась линия фронта. Там грохотали орудия, лязгали гусеницы танков и тысячи людей шли в атаку, чтобы завоевать право быть хозяевами истоков русских рек. Чтобы завоевать право любить и познавать свою землю.

Ефремов писал так, словно он защищал право советской науки быть на переднем крае человеческой мысли. Писал азартно, не считаясь с рабочими часами. Так была создана книга «Тафономия и геологическая летопись».

Положения её казались в то время во многом еретическими.

В новой отрасли палеонтологии — тафономии — Ефремов соединял собственно палеонтологию и геологию, говорил об их одинаковой важности для формирования захоронений. В это же время А. А. Борисяк, настоявший на вхождении ПИНа в биоотделение АН СССР, мечтал о том, чтобы переименовать Палеонтологический институт в Палеозоологический, дабы отвадить геологов.

Позже Ефремов написал популярную статью «Что такое тафономия?».[161]

Такое же название дал одной из глав профессор П. К. Чудинов в своей книге «Иван Антонович Ефремов». Пётр Константинович подробно рассказывает о формировании палеонтологического и геологического аспектов тафономии, прослеживает научную мысль своего учителя.

Палеонтологам необходимо исследовать не только добытые ископаемые остатки, но и подробно изучать, где и как они захоронены, в каких слоях. Это поможет ответить на многочисленные вопросы: почему в данных слоях оказались захороненными именно эти остатки, откуда они были принесены водными потоками, подвергались ли размыву. Только так можно будет восстановить полную картину ушедших от нас миров, представить их обитателей, образ жизни древнейших существ в ландшафте, восстановить климатические особенности. Тафономия, исследуя местонахождения ископаемых животных, может и должна помогать поискам и разработке полезных ископаемых.

Летом на семинаре ПИНа Ефремов сделал первый доклад о методике тафономических исследований. Он продолжил свои наблюдения и мысли 1929 года над осадочными толщами Казахстана и Киргизии, в которых встречаются лишь разрозненные фрагменты костей динозавров, и пришёл к выводу, что Монгольская Гоби должна дать более полную картину истории динозавровых фаун Центральной Азии. Появилась и статья в «Известиях АН СССР». Так был проложен ещё один мостик к осуществлению будущей Монгольской экспедиции.

Из Москвы, куда уже уехал Ю. А. Орлов, пришли радостные вести о защите Д. В. Обручевым докторской диссертации по палеонтологии. Это означало, что научная работа в ПИНе, несмотря на военные условия, не заглохла. Успешная защита товарища сняла обычное напряжение московской жизни.

Академия выделила на ПИН несколько мест для аспирантов и докторантов. Так, сразу по окончании института был принят в аспирантуру «на позвоночных» Анатолий Константинович Рождественский, которому суждено будет стать учеником Ефремова.

К августу из столицы начали писать о необходимости скорейшего возвращения: опасались, что другие учреждения, оставшиеся без крова из-за бомбёжек, займут пустующие помещения. Так же обстояло дело и с квартирами сотрудников: пустые квартиры занимали жители, чьи дома были разбиты бомбами; при возвращении хозяев их переселяли в другие пустые квартиры. Ясно было, что тот, кто вернётся последним, будет иметь право на свою квартиру, но жить ему будет негде.

Москвичи волновались, узнав от Обручева, что сахар, масло и другие продукты во Фрунзе дешевле в два, три, а то и в четыре раза. Во Фрунзе масло стоило 300 рублей, а в Москве его можно было достать только из-под полы — уже за 1200 рублей.