Приезжающие рассказывали, что если близ Аральского моря купить соль (за 20–25 рублей ведро), то в районе между Волгой и Рязанью её можно обменять на масло и яйца. За четыре килограмма соли дают килограмм масла! Баснословная выгода!

Москвичи стали с оказией передавать во Фрунзе деньги и тару.

В начале августа А. А. Борисяк, узнав, что на 20 сентября намечена сессия Академии наук, решил срочно возвращаться. Все пиновцы были в поле, во Фрунзе оставались лишь Ефремов и больной Родендорф. Ефремов был назначен уполномоченным по укладке вещей и организации переезда.

13 августа произошло важное событие — открытие Киргизского филиала Академии наук, ставшее итогом двухлетнего пребывания сотрудников академии в эвакуации. Столичные учёные за годы эвакуации существенно двинули вперёд науку среднеазиатских республик.

25 августа закончилась научная работа в учреждениях Академии наук. К 1 сентября всё имущество институтов было в ящиках. Похудевшие научные работники возвращались из экспедиций.

Сотрудники собирали урожай на личных огородах, укладывались, готовясь к дальней дороге. Иван Антонович перечитывал и правил готовую «Тафономию», в свободное время обдумывая сюжеты новых рассказов.

Тревожным звоночком в письмах пиновцев из Москвы прозвучал рассказ о книге Т. Д. Лысенко «Наследственность и её изменчивость». На семидесяти трёх страницах автор догматически высказывает одни и те же положения, несколько раз полемически перефразирует их, но не доказывает. Написанная неряшливо, порой даже безграмотно, без чётких формулировок, эта книга принадлежала перу академика, директора Института генетики!

ПИН теперь относился не к геологическому, а к биоотделению Академии наук, и если подобные книги поднимаются на щит, надо быть начеку…

В начале сентября А. А. Борисяк и ещё несколько академиков и членов-корреспондентов с семьями выехали в Москву в отдельном вагоне. К 18 сентября они уже были в Москве, где, казалось, ничего не изменилось: те же стенографистки, те же аппаратчики, та же «холодноватая», официозная атмосфера.

Оставшимся во Фрунзе пиновцам удалось выехать в одном поезде только в начале октября. Поезд вёз на фронт бойцов, выздоровевших в далёких госпиталях. До Аральского моря ехали весело — питались в вагоне-ресторане, пели, рассказывали истории, ели дыни.

По мере приближения к Аралу путешественников охватывало волнение. Выходили из вагонов, тревожно осматриваясь по сторонам. И вот на одной из станций к поезду подъехали телеги, наполненные крупной коричневой солью. Многие, схватив вёдра и сумки, кинулись покупать соль. Брали, сколько могли унести, чтобы обменять потом на масло и яйца. Паровоз давал гудки, но толпа возле телег была так велика, что отправление пришлось надолго задержать.

Иван Антонович кипел возмущением. Нельзя же задерживать отправление поезда, везущего на фронт бойцов, ради наживы! Он не пустил Елену Дометьевну покупать соль, а вернувшимся коллегам, только что пережившим «соляную лихорадку», резко и категорично высказал своё неприятие.

Он недоедал так же, как все, он понимал желание обеспечить пропитание себе и семье, но импульсы жадности и наживы, в которые переросло это желание, были ему отвратительны.

Все чувствовали справедливость слов Ефремова, но, как часто бывает, стыдясь собственной слабости, долго не могли простить этого тому, кто оказался её лишён.

Ехали 16 дней. В Москву, где было уже восстановлено вечернее освещение, вернулись в середине октября. Однако не все приехали здоровыми — некоторые заболели желтухой и малярией.

Первый успех

Квартира Ефремовых во всём доме оказалась единственной, где остались целыми окна: перед отъездом Иван Антонович открыл шпингалеты, и при близком падении бомбы рамы распахнуло взрывной волной, но стёкла не вылетели.

Отопление на работало, и на время пришлось вновь вспомнить о буржуйке.

С радостным узнаванием перебирали знакомые книги и вещи. Иван Антонович смотрел с особым чувством на бронзовую, с жёлтым абажуром, люстру, которая досталась ему от отца. Она висела в той петроградской квартире, куда он вернулся после Гражданской войны. Сейчас она согревает его теплом памяти здесь, в Москве.

Елена Дометьевна новым взглядом посмотрела на шторы, висевшие на высоких окнах. На каждом окне — по много метров крепкой ткани! Из них можно пошить одежду — в эвакуации совсем поизносились.

Аллан, по-детски полузабывший Москву, принялся заново знакомиться с мальчишками из окрестных домов.

Ефремовым пришлось потесниться: у них временно поселилась Мария Фёдоровна Лукьянова: её комната после реэвакуации оказалась занята, и жить ей было негде.

Оформив прописку и получив хлебные карточки, Иван Антонович и Елена Дометьевна вернулись к работе в Палеонтологическом институте.

Однако Иван Антонович проработал недолго: на него вновь напала неведомая болезнь. Три недели температура держалась под сорок и никакие лекарства не помогали. Мария Фёдоровна прозвала эту болезнь «докторской» — болел ею один лишь доктор наук Ефремов.