Читаем Истории московских улиц полностью

У них и у нас запало с ранних лет одно сильное безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, - чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, к русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно.

Они всю любовь, всю нежность перенесли на угнетенную мать. У нас, воспитанных вне дома, эта связь ослабла. Мы были на руках французской гувернантки, поздно узнали, что мать наша не она, а загнанная крестьянка, и то мы сами догадались по сходству черт да потому, что ее песни были нам роднее водевилей; мы сильно полюбили ее, но жизнь ее была слишком тесна. В ее комнатке было нам душно; всё почернелые лица из-за серебряных окладов, всё попы с причетом, пугавшие несчастную, забитую солдатами и писарями женщину; даже ее вечный плач об утраченном счастье раздирал наше сердце; мы знали, что у ней нет светлых воспоминаний, мы знали и другое - что ее счастье впереди, что под ее сердцем бьется зародыш, - это наш меньший брат, которому мы без чечевицы уступим старшинство. А пока

Мать, мать, отпусти меня,

Позволь бродить по диким вершинам".

Цитату из стихотворения Шиллера "Альпийский стрелок" Герцен в статье цитирует по-немецки.

Необходимо вчитаться в слова Герцена и перечитать их, в них больше мыслей, чем слов: воистину "чтобы словам было тесно, а мыслям - просторно".

В этой статье Герцен говорит также и о том, что идеи славянофилов живы, актуальны и более того - заключают в себе истину: "и они и мы ближе к истинному воззрению теперь (то есть в 1861 году - В.М.), чем были тогда, когда беспощадно терзали друг друга в журнальных статьях".

Но - увы! - уверенность Герцена в том, что "серьезные люди", формирующие "общественное мнение", вслед за ним "призадумаются", оказалась напрасной. Даже в начале XX века и позже, признавая, что идеи славянофилов "живы поныне", их считали ошибочными, и "западники"продолжали навязывать обществу свои идеи методами интеллектуального террора, прибегая к не совсем честным приемам, а когда была возможность (она бывала почти всегда), то и путем прямого репрессивного насилия.

Однако, несмотря ни на что, и в наши дни славянофильство остается живым, актуальным учением и продолжает играть роль в нынешней духовной и общественной жизни. И наверное, наступит время, когда на одном из домов в начале 1-й Мещанской улицы неподалеку от восстановленной Сухаревой башни появится мемориальная доска с именем Ивана Васильевича Киреевского...

Если Иван Васильевич Киреевский, по отзывам всех знавших его, как сторонников, так и противников, был человеком светлым, "весь - душа и любовь", как сказал о нем простой оптинский монах, то проживший несколько месяцев в дворовом флигеле этого же дома Сергей Нечаев - одна из самых мрачных личностей русского революционного движения.

Он появился в Москве в сентябре 1869 года с мандатом "Международного общества рабочих (Интернационала)", подписанным М.А.Бакуниным, как уполномоченный революционной организации "Народная расправа". В Москве он остановился на 1-й Мещанской у бывшего участника студенческих волнений Петра Успенского, женатого на младшей сестре Веры Фигнер. (Этот флигель сохранился во дворе дома 3, сейчас он полуразрушен.)

Нечаев объявил, что он послан создать московскую организацию "Народной расправы". Успенский свел его с несколькими студентами Петровской сельскохозяйственной академии, где были сильны революционные настроения. Нечаев объявил им, что отныне они являются членами главного московского кружка "Народной расправы" и что каждый из них должен создать свой кружок, причем для конспирации никому не называть имен членов главного кружка; привлеченные ими люди, в свою очередь, создают свои кружки - и так далее. Таким образом, создается сеть тайных организаций, которые в нужное время по сигналу центра выступают все вместе и свергают царя и правительство.

В своей революционной работе Нечаев провозгласил принцип: для достижения цели хороши все средства, и поэтому его не сковывали никакие моральные запреты.

Образцом партийной организации он считал тайный орден иезуитов, идеалом руководителя - Игнатия Лойолу.

Исходя из своих понятий революционной морали, главным методом вовлечения новых членов в организацию он сделал обман. Вербуя молодых людей, он расписывал им многочисленность и силу "Народной расправы", говорил, что ее руководители, составляющий Комитет, люди очень известные и значительные, но имена их - пока тайна, причем время от времени он предъявлял решения и приказы Комитета, скрепленные печатью организации, на которой был изображен топор.

Все это было ложью - вся организация и Комитет состояли из него одного, он же сочинял и приказы.

Постоянно говоря о необходимости конспирации, Нечаев заставлял членов кружка наблюдать друг за другом - не является ли кто-нибудь проникшим к ним шпионом полиции.