Читаем Исповедь царя Бориса полностью

— Да, — согласилась Галина. — Но как бы там ни было, у Малевича не получилось изобразить беспредметное, потому что он использовал помимо цвета и форму.

— Но всё-таки Малевич всех возмутил, — сказал Мыльников. — Все до сих пор говорят о его чёрном квадрате…

— Мне кажется, он просто на этом сыграл, не более того, — ответила Галина. — Хотел привлечь к себе внимание…

— Вы спорите ни о чём, — вмешался Лидин. — Какая, к чёрту, философия? У Малевича есть не только чёрный квадрат. У него есть и синий, и красный, словом, там у него десятки квадратов чуть ли ни всех цветов радуги. Чёрный — просто самый известный. На самом деле их там навалом, этих квадратов.

— Он так видел мир, — сказал Петров. — И нам предлагает точно так же посмотреть и как-то пофилософствовать на тему мира.

— И как же ты считаешь: наш мир — это чёрный квадрат, розовый или синий? — спросил его Мыльников.

— Всё это ерунда! — раздражённо воскликнул Лидин. — Нет там никакой философии. Все они: и Малевич, и прочие кубисты, авангардисты и тому подобное — начинали как традиционные художники. Писали свои картины нормально, как все, и не особо в этом преуспели.

Тогда они решили создать что-то новое, необычное, и начали экспериментировать с формой и содержанием. Из-за того, что они были первыми на этом пути, им и досталась вся слава. То же самое происходило и в литературе.

— Да, — согласился с Игорем Лидиным Денис Минаев. — Чем взял Есенин поэтический мир? Тем, что он каждую веточку, каждый листочек одушевил. Помните: «где-то на поляне клён танцует пьяный»? Мы пишем о клёне, как о дереве, а Есенин даёт ему жизнь одухотворённую. Он воспринимает каждую травинку как живое существо, чуть ли не сравнивает её с человеком. Этим Есенин был первый в поэзии, первый, кто сделал это, потому и запомнился.

— Вообще в начале двадцатого века они все экспериментировали, — сказал Лидин. — Абсолютно все. И Маяковский в том числе. Он тоже начинал писать стихи вполне нормально, традиционно, а потом начал экспериментировать с формой. Многие тогдашние знаменитости — экспериментаторы сгинули. Их имена знают, конечно, специалисты, но вот произведения никто не читает. А вот Маяковский по-прежнему остаётся величайшим поэтом.

— Ну, а здесь, может быть, уже брэнд работает? — с сомнением произнёс Денис.

— Мне кажется, очень сложно перевести Маяковского, — поддержал его Мыльников. — Ведь почему, когда спрашивают в Европе и в Америке: «Ваш любимый писатель из русских?», все называют Достоевского? Его легко перевести. Пушкина абсолютно никто не знает! Попробуйте адекватно перевести Пушкина. Вообще русскую поэзию трудно переводить.

— Любую поэзию трудно переводить, — отмахнулся Лидин. — В среде переводчиков тоже ходят споры, как нужно переводить: дословно или по смыслу. Первый способ проще, второй требует от переводчика литературных способностей. Иными словами, переводчик сам должен быть, по меньшей мере, хорошим поэтом или прозаиком.

Лидин повернулся к Минаеву.

— По поводу брэнда. Да, это тоже играет роль. Но основной причиной успеха Маяковского за рубежом я считаю мастерство поэта. Маяковский же сам образно говорил, что он обрабатывал тонну словесной руды, чтобы написать одну строфу. Он тщательно работал над каждым словом, над каждой строчкой. Поэтому и переводить его проще, гораздо проще. Всё в стихах Маяковского отточено, до каждой буквы, до каждой интонации. Поэтому во всём мире его понимают.

И даже, несмотря на то, что Маяковский ненавидел Америку и прочее зарубежье, на то, что он был глашатаем революции и врагом капитализма, всё равно и в Америке, и в других странах мира его уважают как поэта. До сих пор. Потому что он был первый, кто этот эксперимент в поэзии провёл и довёл результат до совершенства. После Маяковского были только бледные подражатели, среди которых встречались и талантливые поэты.

— Сегодня, когда эта толстушечка, дипломант фестиваля, читала свой стих, — сказал вдруг Петров, — мне показалось, что это больше как бы прозаические строки. Может быть, это как бы модель поэзии в прозе, да?

— Может, это был верлибр? — спросил Лидин.

— Эта толстушечка и в прозе участвовала, — с досадой пробурчал Мыльников. — Когда она читала нам, членам жюри, свой рассказ про кошечку, я поразился: передо мной сидит студентка четвёртого курса литературного института, не просто филологического отделения какого-нибудь педа, а литинститута, и пишет такую фигню! И что особенно поразило — пишет-то безграмотно!

— Она дипломантом стала? — удивился Минаев.

— Она стала дипломантом по поэзии, — уточнил Мыльников.

— Надо мне посмотреть, что это за верлибр такой, — с укоризной посмотрел на него Петров.

— Вообще на этом фестивале я заметила, что многие авторы просто тупо подражают знаменитым поэтам, а исполнители старательно копируют известных бардов, — сказала Галина.