— Если у меня портится кровь, я приказываю сделать мне кровопускание, господа. Единственная ваша просьба, которую я могу удовлетворить, касается того, как осужденный умрет. Даю вам слово, что графа не повезут на Гревскую площадь; эшафот, установленный во дворе Консьержери, где смертника обезглавят, избавит нас от этого постыдного зрелища. Обещаю вам, что завтра же генеральному прокурору будут направлены письма, уведомляющие о смягчении наказания.

XXVIII

Носе, любивший г-жу де Парабер, явился сообщить ей о том, что происходило.

— Дюбуа и Ло, которые боятся за свою проклятую систему, будут упорствовать и не позволят регенту смягчиться. Их неотступные просьбы вкупе с тайными мотивами, которые, возможно, имеются у господина герцога, придадут ему необычайную твердость, — прибавил он, — и граф умрет; у вас остается лишь одно средство, и на вашем месте я бы его использовал: устройте узнику побег.

Возможно, мы услышали самый дельный совет, но следовало подумать об этом раньше. Однако кто мог предугадать, чему суждено было случиться? Я находилась в доме маркизы и не собиралась ее покидать; эта бедная женщина вызывала у меня жалость; я даже забыла о Ларнаже с его звездными ночами. Маркиза предложила мне отправиться вместе с ней в Консьержери, ибо она должна была явиться туда лично: только ей было под силу пленить тюремщика своей неотразимой красотой и своими слезами. Я не смогла отказать ей, будучи слишком молодой, чтобы вести себя осмотрительно. Мы переоделись, наполнили карманы золотом и в сопровождении горничной-бретонки, уже знавшей тюремщика, пошли к какому-то кабаку за фиакром. Кучер наговорил нам глупостей, приняв нас за шлюх.

Госпожа де Парабер хотела дать негодяю луидор, чтобы его смягчить и внушить к нам почтение; у горничной хватило ума ее удержать, а не то он мог бы нас убить, видя, что у нас столько денег. Я осознавала всю опасность нашей затеи; так или иначе, она была велика: если бы нас узнали, мы сильно навредили бы графу, ибо господин регент, терзаемый ревностью, не простил бы нам этой проделки. Скажите на милость, откуда у герцога взялась эта ревность, которой у него никогда не было. До чего странно устроен человек!

Тюремщик принял нас в маленькой темной комнате, освещенной одной коптящей свечой; там стояла промозглая сырость, сковавшая наши спины, подобно ледяному покрывалу. Меня била дрожь, а г-жу де Парабер бросило в жар. Тюремщик не дал ей закончить свою речь, если только ее слова можно было назвать речью. Добрый малый, закрыв глаза, отказался от золота, которое маркиза показывала ему горстями; он горел желанием его взять, но это было совершенно невозможно.

— Вокруг тюрьмы слишком много стражи, сударыня; за мной следят, с меня не спускают глаз, так что я даже не решаюсь заходить в эту камеру один. Чтобы передать узнику ваши письма и забрать у него ответы, мне придется прибегнуть к бесчисленным уловкам. Поверьте, сударыня, нечего и пытаться.

Госпожа де Парабер заливалась слезами. Сидевшая на убогой деревянной скамье, одетая в грубое платье, она была как никогда прекрасна: ее слезы казались жемчужинами. Тюремщик был взволнован:

— Послушайте, сударыня, и доверьтесь мне: отнесите эти деньги парижскому палачу; таким образом вы добьетесь, чтобы он избавил бедного господина графа от долгих страданий; боюсь, вы уже не можете помочь ему ничем другим, по крайней мере на этом свете; ваши молитвы понадобятся ему для загробного мира.

Маркиза плакала навзрыд.

— Сударь, сударь, позвольте мне хотя бы взглянуть на него в последний раз! Возьмите все мое золото, просите все что хотите.

— С позволения господина регента либо господина генерального прокурора; иначе это невозможно.

— О Боже, стало быть, графу суждено умереть, не простив меня!

— Напишите ему, — посоветовала я ей, — скажите ему правду, он все поймет.

— Нет, он слишком сильно меня любит и ничего не станет слушать.

Я подала маркизе перо и чернила; она набросала несколько почти неразборчивых слов, оросив их слезами. Тюремщик торопил нас изо всех сил: вот-вот должен был начаться обход, и нам следовало уйти, иначе мы все могли попасть в неприятное положение. В самом деле, пора было уходить, ведь чтобы добраться до фиакра, ожидавшего нас в отдалении, нам следовало пройти так, чтобы не столкнуться с ночной стражей, возглавляемой офицером.

Несчастная маркиза была в таком состоянии, что я не позволяла себе отойти от нее ни на шаг; я попросила поставить для себя кровать в ее спальне. Она заснула под утро, после душераздирающих порывов и судорожных рыданий, превозмочь которые удалось лишь усталости. Я тоже погрузилась в сон и, признаться, крайне в этом нуждалась. Около девяти часов в комнату влетела как вихрь бретонка и упала на колени перед своей госпожой, испуская страшные крики.

— В чем дело? В чем дело? — спросили мы в испуге.

— О! Сударыня, сударыня, какой ужас! Господина графа Горна в эту минуту колесуют.

— Боже мой, колесуют?