Читаем Исповедь маркизы полностью

Соперницы были знакомы; они тотчас же смерили друг друга испепеляющими взглядами, присущими исключительно взбешенным женщинам. Публика сразу поняла, что должно произойти, и приготовилась полюбоваться этим восхитительным поединком. Образовался круг, что, естественно, раззадорило обеих героинь; г-жа Дидро не говорила ни слова, а соперница смотрела на нее насмешливо, выставляя напоказ своих отпрысков, которыми она так гордилась.

— Что ж, они хороши! Давай, хвались ими, — начала первая амазонка.

— Бьюсь об заклад, ты не сможешь показать то же самое! — отвечала другая.

— Ей-Богу, если б я хотела показать такое, то постаралась бы привести кого-нибудь покрасивее твоих. Напрасно эти заморыши щеголяют своими ратиновыми одеждами, все равно они похожи на обезьян.

— Они похожи на твоего мужа, который их сотворил, старая нахалка!

— Моего мужа? Думаю, ты хочешь сказать: на твоего любовника. Очень мило с твоей стороны так меня оскорблять.

— Оскорблять тебя! Разве он тебе больше не муж?

— Если и муж, то потому, что так уж вышло, тогда как тебя никто не тянул за уши. Лучше помолчи, потаскуха!

— Я вовсе не потаскуха, а мать семейства, тебе же никогда ею не быть.

— Я не знаю, что меня удерживает!..

— Никто тебя не держит, иди сюда!

— Ты села на шею моей семье и пришла поносить меня в моем же доме! Мерзавка, я тебе сейчас покажу.

— Покажи! Я жду.

— Ну, подожди.

Жена Дидро заходит в дом, очень скоро возвращается с горшком грязной воды и швыряет его в голову своей воинственной противнице. В мгновение ока мать и дети преобразились: от их прекрасных нарядов не осталось и следа: они были забрызганы жиром и нечистотами, и к ним было противно притронуться.

Невозможно описать ярость матери. Ее дети вымокли до нитки, ее дети были облиты грязью! Ее дети, дети философа! Не раздумывая больше, она бросилась на соперницу, и к величайшему удивлению зрителей, начался великолепный бой. Никто не пытался разнять этих фурий, все были несказанно рады посмотреть на драку. Головные уборы, косынки, шитье — все живо закружилось вихрем вокруг амазонок, а затем разметались и их волосы. Женщины кричали как сумасшедшие и ругали друг друга последними словами. Одна из них внезапно, в пылу борьбы, вздумала произнести имя ветреного Париса, виновника их ссоры. Тотчас же соперница подхватила это имя, и обе принялись наперебой звать мужчину, который прятался в доме, стыдясь того, что послужил поводом для драки посреди улицы.

Они грубо, с обоюдного согласия, окликали беднягу, требовали, чтобы он явился на их защиту, и, в конце концов, объединившись, чтобы его одолеть, стали грозить ему в окно кулаком; их ярость обернулась против философа, и они доконали Дидро (это слово из их лексикона), называя беднягу трусом, заставляющим женщин драться из-за него, вместо того чтобы встать на их защиту, и предпочитающим рыться в книжках, а не наводить порядок в своей семье.

В довершение всего ставни окрестных домов стали ликующе хлопать; свет не видывал подобного зрелища к вящей славе философии. Это продолжалось до тех пор, пока соперницы не устали кричать. Они расстались с миром, негодуя на мужчину совместного пользования, которому, несомненно, пришлось с лихвой заплатить за испорченный наряд, вырванные волосы и прочие издержки сражения.

Вообразите, как смеялись над беднягой и как злословили враги «Энциклопедии». Руссо сказал по этому поводу:

— Философам пристало бы заводить баб для естественных нужд и ни в коем случае не позволять им повышать голос, ибо эти особы говорят и делают только глупости.

Никем из мужчин не помыкают так безбожно, как философами; я не знаю ни одного из них, кто бы мог похвалиться, что поступает по-своему хотя бы раз в месяц. У Гримма множество нелепых привычек, которые г-жа д’Эпине не замечает; говорят, что он пользуется румянами и белилами, из-за чего его прозвали Белым тираном. Дюкло не преминул привлечь к этому внимание, а также разжечь пыл ненависти и ревности у Руссо, который был не прочь завладеть этой крепостью, но не для того чтобы его одаряли — этого человека нельзя упрекнуть в алчности, — а чтобы его еще больше превозносили. Дюкло возвещал повсюду, что он добился благосклонности г-жи д’Эпине, и в то же время пытался убедить ее, что Гримм питал нежную страсть к баронессе Гольбах, которая только что умерла.

В конце концов г-жа д’Эпине и Гримм объяснились; в итоге Дюкло прогнали прочь, как до этого поступили с мадемуазель д’Этт; эти друзья по несчастью сплотились против той, милостью которой так долго пользовались, хотя вначале они были друг с другом на ножах. Теперь главной целью Дюкло и Руссо было внушить Дидро, что г-жа д’Эпине оказалась недостойной своего друга и грозит сделать его несчастным, а посему следует любой ценой вырвать беднягу из ее объятий.

Дидро, обладавший сильным характером, попытался оказать на Гримма влияние; он долго уговаривал друга и в конце концов отступился, ясно видя, что его усилия тщетны.