Читаем Исповедь маркизы полностью

Сейчас Гримм занимает нечто вроде дипломатической должности у какого-то государя и состоит в переписке с русской царицей, рассказывая ей о том, что происходит в Париже. Он теперь важная особа: к нему ездят на поклон, он же ездит, во-первых, к своей любовнице и, во-вторых, к барону Гольбаху, на его знаменитые ужины, а затем уже во все другие дома, иногда даже ко мне, хотя и очень редко. Я уже не принимаю у себя подобных людей, а ему очень скучно с моими гостями. Славословлю же я его немного. Госпожа д’Эпине и Гримм почти сразу же нашли общий язык. То была не безумная страсть, как в случае с Франкеем, а очень нежное, очень самоотверженное и очень спокойное чувство, одно из тех, которые длятся долго, потому что им не злоупотребляют, — наподобие моего чувства к Формону, председателю или Пон-де-Велю. Я всегда предпочитала таких людей другим. Ларнаж, напротив, был склонен прожигать жизнь.

Именно тогда с г-жой д’Эпине приключилось одно весьма серьезное происшествие, ускорившее ход событий и прогремевшее по всему Парижу; оно едва окончательно не погубило ее. На основе этой истории можно написать трогательную драму.

Госпожа де Жюлли бросила Желиотта; женщины, которые связывают себя с такими людьми, обычно держат их при себе недолго. Она нашла ему замену в лице шевалье де Вертийяка, превосходного дворянина с хорошими манерами, и влюбилась в него не на шутку, что ей дорого обошлось. Этот прекрасный союз продолжался около двух лет, а затем г-жа де Жюлли умерла от оспы. Госпожа д’Эпине усердно за ней ухаживала до самой ее смерти.

Когда больная почувствовала, что близится ее смертный час, она отдала своей невестке какой-то ключ и сказала ей, когда они остались одни:

— Господин де Жюлли любит меня, как в первый день нашей совместной жизни, и всецело мне доверяет; я не хочу причинять ему горе и прошу вас, дорогая сестра, открыть мой секретер. Вы найдете там две связки писем; это письма шевалье, а письма Желиотта я сожгла. Сделайте одолжение, бросьте эти связки в огонь, чтобы от них не осталось ни следа.

— Немедленно?

— Нет, такое было бы для меня слишком тяжело. Сделайте это, как только я умру, прежде чем позвать кого-нибудь из моих близких; обещайте мне это, а также поклянитесь жизнью ваших детей, что если у моего мужа возникнут подозрения, то вы развеете их любой ценой; я была бы в отчаянии, будь его скорбь отравлена.

Умирающей было обещано все, что она хотела. И тут в комнату вошла одна из горничных. Четверть часа спустя больная испустила дух.

— Ступайте, — сказала г-жа д’Эпине, — никому ничего не говорите, я хочу немного помолиться возле тела бедной усопшей; я сама сообщу обо всем деверю, чтобы облегчить его страдания.

Ее оставили одну, и она поспешила исполнить волю г-жи де Жюлли, а затем принесла деверю печальную весть, которая повергла его в страшную скорбь. Муж везде стал превозносить добродетели покойной, ее любовь к нему и счастье, которое она ему давала; он превратил ее в Пенелопу, став посмешищем в глазах света.

После смерти отца оба брата готовились вести между собой судебную тяжбу, и нотариус передал счета г-же де Жюлли. Эти документы свидетельствовали не в пользу г-на д’Эпине; они ясно доказывали, что он задолжал Жюлли более ста восьмидесяти тысяч ливров. Когда высохли первые слезы, бумаги стали искать повсюду, но нигде не могли их найти.

У г-жи д’Эпине спросили, не видела ли она эти документы; она ответила, что ей ничего о них неизвестно.

— Однако, — повторял Жюлли, — я отдал бумаги жене, точнее, нотариус вручил их ей в моем присутствии, и она положила их у нас на глазах в свой письменный стол. Вы сами, сестра, вернули мне по ее поручению ключ; стало быть, вы открывали секретер последней; невероятно, чтобы вы не заметили этих бумаг.

Госпожа д’Эпине устала доказывать, что она ничего не видела, как вдруг в разговор вмешалась горничная и рассказала хозяину о том, как г-жа д’Эпине получила из рук г-жи де Жюлли ключ от ее секретера, как тотчас же после кончины больной все слуги были отосланы и как в течение четверти часа, прежде чем объявить о смерти родственницы, она оставалась под предлогом молитвы наедине с телом усопшей.

— Когда я вернулась в комнату, я увидела, что весь камин забит пеплом от сожженных бумаг, — прибавила девушка.

Услышав это обвинение, г-жа д’Эпине сильно покраснела и смутилась. Все повернулись в ее сторону, а деверь спросил, правда ли это.

— Да, сударь, — ответила она, трепеща, — это истинная правда: по распоряжению госпожи де Жюлли я сожгла бумаги, лежавшие в ее секретере, но явно не те, что вы ищете.

— Что же эго были за бумаги, сударыня?

— Не знаю, я их не читала: мне указали место, и оставалось только забрать их оттуда.

— Если вы не читали этих бумаг, откуда вам известно, что наших там не было?

— Документы нотариуса не похожи на какие другие, их нельзя ни с чем спутать. Гербовую бумагу легко узнать.

— Тем не менее все это очень странно.