Затем они принялись бесконечно долго обсуждать невероятные непристойности, которые я, разумеется, не стану здесь пересказывать. Для этой своры философов не было ничего святого. Особенно для Дюкло — вот уж циник так циник!

— Желание сродни жажде обладания, — продолжал он, — страстно влюбленный мужчина похищает женщину, подобно тому, как собака выкрадывает кость и носит ее в зубах, пока не сможет съесть ее в каком-нибудь уголке. Как я уже говорил, ревность — это источник целомудрия.

Они продолжали вести разговоры в том же духе всю ночь. Вот что это за общество, вот во что оно превратилось: пустословное и продажное, оно ищет в природе оправдания собственных прегрешений и старается проявлять ум, лишь выставляя свой педантизм. В пору моей молодости все было иначе. В эпоху Регентства разврат был веселым, забавным и не нудным: ему не нужно было искать оправдания. Ныне все грешат с серьезным видом и развратничают, скучая; прежде чем совершить грех, его предваряют рассуждениями, словно парламентские указы; это полный упадок нравов, и те, кто будет жить после нас, увидят еще и не такое!

XXIII

Госпожа д’Эпине вернулась в деревню: то ли в свой милый дом в поместье Ла-Шевретт, то ли в замок Эпине, расположенный по соседству с Ангеном и Монморанси. Дюкло обосновался у нее как у себя дома; он приезжал к ней каждый день и, по своему обыкновению, как везде, распоряжался там, словно хозяин. Госпожа д’Эпине пришлась ему по вкусу, и он ни с того ни с сего признался ей в любви. То было одно из тех признаний, в результате которых мы либо устремляемся к вершине счастья, либо оказываемся на краю пропасти. Остается либо взобраться наверх, либо сломать себе шею. Дама узнала об этом чувстве с крайним удивлением и отвергла его как можно мягче, чтобы не обидеть поклонника, однако он не захотел ничего слушать. Дюкло приставал к ней с расспросами и терзал ее до тех пор, пока она не призналась ему в своем чувстве к Франкею и в том, что состоит с ним в любовной связи.

Госпоже д’Эпине советовали остерегаться Дюкло, подобно тому как Дюкло советовал ей остерегаться мадемуазель д’Этт и Руссо. Таким образом, она совершенно напрасно поставила себя в зависимость от него, доверив ему свою тайну. И все же Дюкло соблаговолил ее простить, но при одном условии: она не станет никому рассказывать о любви, в которой он ей признался; дама дала слово, не подозревая о том, что с этой минуты она нажила себе врага, который не даст ей ни минуты покоя и тирания которого окажется тем более ужасной, что у нее были основания его бояться.

Я не помню, говорила ли я, что Франкей был женат, но он не любил свою жену и совсем не жил с ней. Естественно, что это являлось помехой, а вскоре для любовников последовало еще одно затруднение: возвращение г-на д’Эпине; бедная женщина была вынуждена согласиться на это из-за детей, а также во исполнение последней воли своего старого отца. Между любовниками было даже условлено, что они перестанут видеться в ее доме.

Госпожа д’Эпине с огорчением узнала, что Франкей начал пить, и убеждалась в этом воочию, когда встречала его у друзей. Он сильно охладел к своей возлюбленной и реже искал с ней встречи, хотя вскоре снова стал бывать в ее доме. Господин д’Эпине взялся за старое с малышкой Розой и не выказывал ни малейшей ревности по отношению к жене. Умник Дюкло изводил и тех, и других, распространяя слухи и подавая их по-своему при содействии Руссо, не столь шумного, но не менее опасного. Таким образом, г-жа д’Эпине оказалась между двух зол, в равной степени грозных.

В это самое время невестка г-жи д’Эпине познакомила ее с молодой г-жой де Версель, очень привлекательной и пользующейся большим вниманием в обществе; вскоре г-жа д’Эпине заметила, что красавица весьма нравится Франкею и его отнюдь не отталкивают. Она почувствовала первый ощутимый укол ревности: до тех пор у нее были лишь опасения. Дюкло не преминул поставить любовницу в известность и приукрасил историю всевозможными цветистыми измышлениями своей фантазии.

Госпожа д’Эпине, придя в отчаяние, решила действовать лаской по отношению к г-же де Версель, чтобы услышать свой приговор из ее собственных уст. Она пригласила соперницу в свой прекрасный замок Эпине, который ее муж продолжал украшать самым невероятным образом.

Госпожа де Версель приехала; дамы долго беседовали с глазу на на глаз и подружились: одна с добрыми намерениями, другая — по расчету; молодая соперница простодушно рассказала той, которая хотела ее понять, о своей жизни, о своих пристрастиях и желаниях. Она говорила г-же д’Эпине о любви так, словно это чувство было ей знакомо, и г-жа д'Эпине вся затрепетала, полагая, что речь идет о Франкее.

Хозяйка замка произнесла его имя, и юная Версель улыбнулась. Тогда она стала настойчиво допытываться, влюблен ли Франкей в ее соперницу; та ответила, что все именно так, но об этом не следует говорить, поскольку она дала влюбленному обет молчания.

— Он любит меня до умопомрачения, совершает ради меня безумные поступки и клянется, что это сведет его в могилу.

— А вы?