То была вершина романа; красотка исчерпала все свои средства; несколько дней спустя она отпустила любовника и уехала в Брюссель. Поэт вернулся в Париж; они договорились встретиться, причем очень скоро, а до того времени должны были переписываться, и им следовало начать это делать немедленно. Письма следовали одно за другим, сначала очень нежные, затем очень холодные со стороны девицы, а потом она вообще перестала писать.

Мармонтель впал в уныние и предался всевозможным опасениям: он представлял себе, что его красавица заболела, попала в тюрьму, подверглась гонениям — ему приходило в голову что угодно, кроме того, что она могла ему изменить. Как можно обвинять столь безупречную особу? Однажды вечером в фойе Комеди-Франсез маркиз де Бранкас-Серест рассказал, что он недавно вернулся из Брюсселя. Мадемуазель Клерон тотчас же осведомилась, видел ли он там мадемуазель Наварр.

— Да, конечно, я ее видел, и она как никогда блистательна. Теперь эта особа приковала к своей колеснице шевалье де Мирабо: он ее боготворит и ничего кроме нее не видит.

Хотя мадемуазель Клерон уже не очень интересовалась брошенным поэтом, его несчастье отнюдь не вызывало у нее сожаления: женщинам нравится, когда за них мстят, особенно когда они сами же и виноваты.

Как только Мармонтель услышал это страшное известие, у него хватило духу лишь на что, чтобы уйти и поспешить домой, где он упал на кровать еле живой, в сильнейшей горячке.

Больше месяца бедняга провел в постели, не приглашая к себе никого из друзей; напротив, он велел говорить, что его нет, чтобы ему не мешали горевать. Этот роман наделал в Париже много шуму, о нем много говорили, и аббат де Латтеньян сочинил стихотворное послание мадемуазель Наварр, которое читали на собраниях литераторов. Нам не терпелось узнать, чем все это закончится.

XX

Итак, Мармонтель страдал дома в одиночестве, как вдруг однажды утром к нему в комнату поднялся привратник и сказал, что некий молодой человек, прибывший из Брюсселя, наотрез отказывается уходить, не повидав его. Волшебное слово «Брюссель» заставило философа открыть глаза, и он велел впустить посетителя.

То был красивый, совершенно незнакомый ему молодой человек с манерами дворянина; учтиво поклонившись поэту и не дожидаясь его вопросов, он произнес:

— Сударь, я шевалье де Мирабо.

Мармонтель едва не рухнул навзничь в проход за кроватью. Его соперник здесь, какая наглость! От этого бедняга лишился дара речи, хотя обычно такое ему было свойственно менее всего.

— Мое появление в вашем доме может показаться очень странным, я это сознаю, но я был другом вашего друга, покойного маркиза де Вовенарга, и я любовник мадемуазель Наварр.

— Сударь! — воскликнул Мармонтель, посчитав это заявление оскорблением.

— Немного терпения, сударь!.. Мадемуазель Наварр относится к вам с таким уважением и такой приязнью, что порой это вызывает у меня ревность. Перед моим отъездом из Брюсселя она взяла с меня слово, что я увижусь с вами и сумею добиться чести стать одним из ваших друзей.

Поэт успел тем временем прийти в себя; он рассудил, что будет выглядеть глупо, если станет набивать себе цену, и смягчился, если не вполне, то хотя бы отчасти; он радушно принял соперника и принялся его расхваливать, что повлекло за собой довольно долгую и очень приятную для обоих беседу.

Наконец шевалье встал и достал из кармана сверток, перевязанный, как положено, узкой розовой лентой.

— Сударь, — сказал он, — вот что мне поручили вам передать; это ваши письма, я их прочел, и они делают вам честь, но, поскольку мадемуазель Наварр желает получить свои письма обратно, она не смеет хранить ваши, несмотря на то что ей очень этого хочется; посему она поручила мне вам их вернуть.

Мармонтель попросил у шевалье уведомляющее письмо и, когда тот ответил, что у него ничего нет, сказал:

— В таком случае, сударь, хотя я всецело вам доверяю, я не могу отдать письма, однако есть способ все уладить, вы сейчас увидите.

Он взял сверток с розовой лентой, достал из письменного стола тщательно спрятанные благоухающие листы, показал своему преемнику почерк, дабы он убедился в их подлинности, и бросил все в огонь, с сожалением глядя, как огонь пожирает бумагу.

Шевалье счел поступок соперника великолепным, осыпал его комплиментами и ушел.

Окончательно брошенный, Мармонтель не мог с этим смириться; он по-прежнему чувствовал себя плохо и не работал, собираясь отдать Богу душу из-за какой-то мошенницы (я не знаю ни одного случая, чтобы кто-то сделал это из-за порядочной женщины). Друзья больного были обеспокоены и тщетно пытали его развлечь. Госпожа Аранк проклинала соблазнительницу, а г-жа Дени клялась испытывать вечную ненависть к любви, которая отняла у нее дядю, а теперь собирается навсегда отнять друга.

Однажды утром, в очень ранний час, когда Мармонтель еще спал, а служивший у него савояр еще не пришел, он услышал, как дверь открылась, и тотчас же оказался в тесных объятиях женщины, орошавшей его слезами; поэт обернулся и увидел мадемуазель Наварр в легком утреннем платье, еще более красивую, чем прежде.