Читаем Исповедь маркизы полностью

Я обещала вам показать всех этих философов, даже второстепенных, или хотя бы выбрать среди них самых примечательных и интересных; от рассказа о некоторых я вас избавлю — они не пользовались ни особым доверием, ни особым влиянием, и мы не будем вести о них речь. Я собираюсь уделить внимание одному из этих людей, которого сильно занимала собственная слава; мой выбор пал на него и потому, что этот человек был знаком со всеми, и потому, что я уже упоминала о нем: это Мармонтель.

Он был страшно педантичным и скучным, точнее — наводящим скуку, ибо невозможно испытывать скуку, будучи столь довольным собой. Поэт приходил ко мне каждый день, когда у меня жила мадемуазель де Леспинас, как уже было сказано, но я всегда принимала его лишь из любезности, желая угодить другим. Мне он не подходил — в наших характерах не было ничего общего.

Мармонтель был заурядным человеком, провинциальным буржуа, который так и не сумел обтесаться; он употреблял в своей речи невероятные обороты, над чем все смеялись, а он и не догадывался об этом. Он прочно обосновался в домах самых знатных и высокопоставленных людей благодаря тому, что искусно пускал в ход лесть, благодаря покровительству г-жи де Помпадур, а также благодаря тому, что весьма вовремя сумел навлечь на себя гонения.

Таким образом провинциал стал своим во всех кругах. Вольтер называл юношу своим сыном и в то же время насмехался над ним за его спиной. Мармонтель всегда был исключительно нравственным человеком, а теперь он как никогда прежде изображает из себя такового, предъявляя в качестве доказательства своей нравственности жену, племянницу другого философа, аббата Морелле, а также своих многочисленных детей, больных чахоткой.

Поэт родился где-то в Лимузене; города не станут оспаривать друг у друга эту честь, как из-за Гомера; что ни говори, люди ужасно глупы! То был ничем не примечательный человек, сын какого-то лавочника, и его предназначали для духовного сана, чтобы иметь в семье аббата. В Мармонтеле до сих пор чувствуется нечто от церковника. Тонзура — это вечное клеймо, и священник-расстрига никогда не сможет отречься от своего первоначального звания.

Он впервые отличился в словесности, приняв участие в конкурсе литературной академии Тулузы, а также в конкурсах других академий юга Франции; он получил там награды, и это отвратило его от духовного сана. Чтобы завершить образование, он приехал в Париж и обрел покровительство Вольтера, не упустившего случая вырвать молодого поэта из стана фанатиков и превозносившего его со всех философских кафедр. Мармонтеля определили в качестве учителя в дом г-жи Аранк, и там я с ним познакомилась. Госпожа Аранк была пожилая женщина, очень богатая и светская; ее муж был раньше судовладельцем или кем-то в этом роде. Она принимала у себя приличных людей, многих литераторов, и Мармонтель оказался там очень уместен.

В то время он заканчивал свою скучную трагедию «Дионисий»; в театр ее взяли по протекции Вольтера, который был тогда в Сире, но написал, чтобы к его любимцу отнеслись благосклонно, и Мармонтелю посчастливилось вызвать размолвку между двумя актрисами: уже сходившей со сцены Госсен и дебютанткой Клерон — они поспорили из-за роли Аритии в этой бездушной пьесе. Клерон одержала верх; она так обрадовалась, что стала любовницей автора, не совсем открыто, а негласно, и навсегда осталась его подругой, что редко встречается, тем более у подобных девиц.

Мармонтель сразу же, неизвестно почему (ибо причины, которые он приводил, казались мне отнюдь не убедительными), стал врагом д’Аржанталя, и тот лишил своего противника всякого влияния, особенно на Вольтера, даже в театре, где д’Аржанталь был очень могуществен благодаря дружбе с актерами. Он проводил у них все свое время; мы встречались лишь урывками. Никогда не покидавший меня Пон-де Вель сожалел об этой его причуде, к которой г-жа д’Аржанталь всю жизнь оставалась безразличной.

Мармонтель написал в отместку стихи, облетевшие весь Париж; они начинались так:

Что за нелепый истукан?

То человек иль обезьян?

Д’Аржанталь, в самом деле, был некрасив, и ветряная оспа ужасно его обезобразила.

Пон-де-Вель так поносил «Тирана Дионисия», что вызвал у Клерон чуть ли не отвращение к этой трагедии, и, если бы не ее любовь к автору, она наверняка отказалась бы от этой роли; все это, впрочем, не помешало пьесе пользоваться успехом. Я была на первом ее представлении: зрители неистово аплодировали, кричали и топали ногами. Наконец, после того как опустился занавес, на сцену стали вызывать Мармонтеля — такой чести удостаивался только Вольтер после «Меропы». Мармонтель раздувался от гордости; тем не менее мы сочли «Дионисия» невыносимо скучным.

Клерон не ставила себе в заслугу верность; ее каприз прошел, но, как я уже говорила, она осталась подругой Мармонтеля и приготовила ему утешение. В этом кругу люди оказывают друг другу подобные услуги.