Читаем Исповедь маркизы полностью

Самый неизгладимый след в жизни Мармонтеля оставили пребывание в доме г-жи Жоффрен и близкие отношения с ней. В связи с этим человеком я собираюсь рассказать вам об этом прославленном доме и его хозяйке, принимавшей в нем умных людей, которых она называла своими зверями, и потчевавшей их на протяжении многих лет скверными супами и хорошими советами.

Я бывала у г-жи Жоффрен лишь до того, как рассталась с мадемуазель де Леспинас; она встала на сторону Жюли и заявила, что не будет меня принимать либо станет принимать нас обеих, поскольку чрезвычайно привязана к этой девице и еще больше к д’Аламберу, ее любовнику, которого она не хочет огорчать.

— Очень хорошо, сударыня, — ответила я, — это меня не удивляет, и я от вас такого ожидала, ибо вы не маршальша де Люксембург, а ведь она тоже оказала мне подобную небольшую любезность.

Я привожу свой ответ, чтобы показать, как глупо я себя вела во время этого дурацкого происшествия; я даже не могла подобрать нужных слов, когда со мной о нем говорили.

Госпожа Жоффрен была одной из самых любопытных личностей нашего времени; будучи мещанкой по происхождению и характеру, она стала в свете влиятельной женщиной, хотя ее манеры были столь же мещанскими, как ее характер и происхождение. Она употребляла выражения, которые приводили нас в смущение и к которым завсегдатаи ее дома, почти все выбившиеся из грязи, относились не так, как мы. Они считали эти слова вполне уместными в ее устах, потому что сами часто к ним прибегали.

Насмотревшись на этих людей, я заметила, что у них не хватает такта вычищать свои мысли и слова. Почти все они не соблюдают правил приличия, будучи слишком высокого мнения о себе. Один Вольтер был довольно воспитанным человеком, да и то! Правда, г-жа де Шатле над ним немало потрудилась.

Я говорила, что г-жа Жоффрен являлась в дом г-жи де Тансен в последние годы ее жизни, чтобы с пользой для себя поживиться в ее салоне. Канонисса была слишком умна, чтобы этого не заметить, и однажды она сказала мне, указывая на гостью:

— Знаете ли, зачем приезжает сюда Жоффрен? Она приезжает, чтобы посмотреть, что можно присвоить себе из моего окружения.

Право, ей это удалось! Причем она присвоила себе самое лучшее.

Эта особа была богата; она выдала дочь замуж за одного дворянина, и та почти никогда не посещала ее собраний, считая их недостойными своего высокого положения. Что касается ее мужа, то он был полнейшим ничтожеством. Он сидел в конце стола и открывал рот лишь затем, чтобы есть и пить.

Заезжие вельможи почитали за честь и удовольствие оказаться в доме г-жи Жоффрен; о ее обедах шла слава по всей Европе. Один из этих иностранцев, не бывавший в Париже много лет и снова приехавший сюда, осведомился у музы новоявленного Парнаса, что стало с тем ужасно уродливым и глупым человеком, вечно сидевшим на одном и том же месте.

— Это был мой муж, — без всякого смущения ответила г-жа Жоффрен, — он умер.

Как-то раз этот славный г-н Жоффрен попросил что-нибудь почитать у Сен-Ламбера, и тот, чтобы от него отделаться, одолжил ему «Путешествия в Китай и Японию». Жоффрен возвращал владельцу том за томом, читая каждый по полгода. Сен-Ламбер давал ему то же самое сочинение пять-шесть раз подряд и однажды спросил, что он об этом думает.

— Превосходно, эта книга меня очень забавляет; жаль только, что автор немного повторяется.

Судите же о способностях этого человека.

По понедельникам г-жа Жоффрен принимала людей искусства, а по средам — литераторов. В основном то были всегда одни и те же лица, а затем, чтобы посмотреть на них, стали приезжать иностранцы. Госпожа Жоффрен могла называть гостей своими зверями, ибо показывала их как в зверинце. Я чрезвычайно любила эти собрания, куда меня допускали изредка, из любезности: эта особа не желала видеть у себя никаких женщин. Только мадемуазель де Леспинас удостоилась позволения бывать там каждую неделю из-за д’Аламбера, который не оставил бы ее дома одну.

Самое странное, что эта женщина, глупая как пробка, управляла застольем, состоявшим из весьма прихотливых людей. Она почти не говорила, но побуждала говорить других; ее ум был похож на кремень: сталкиваясь с умами гостей, он высекал из них искру, и они загорались. Хозяйка никогда не позволяла сотрапезникам заходить слишком далеко, и, если кто-либо из них давал себе волю, она немедленно пресекала это при помощи одного жеста и простых слов:

— Довольно! Все хорошо.

Все тотчас же умолкали и не роптали, даже если она удерживала на устах человека самую занимательную мысль из имевшихся у него в запасе.

Госпожа Жоффрен была доброй без всякой сентиментальности и доброжелательной без обаяния. Я никогда не смогла бы полюбить такую женщину; она и сама в этом признавалась: при всех своих выдающихся, прекрасных, даже блестящих достоинствах, она вовсе не была приятной. Эта особа и пальцем бы не шевельнула, чтобы поддержать кого-нибудь из своих друзей или оказать ему услугу, прежде чем не убедилась бы, что это не доставит ей никаких неприятностей, а главное, никаких хлопот.