Влюбленные репетировали и разучивали с другими нечто вроде фарса, который был недостоин пера Вольтера и постановку которого они должны были нам показать (мы снова встретимся с этим спектаклем в Сире). Актеры были посредственными, Вольтер играл превосходно, а прекрасная Эмилия — сносно, не считая того, что ей все время повторяли, что по роли она — толстая коротышка, хотя это совершенно не вязалось с ее фигурой, напоминавшей длинную сухую жердь.

Она играла роль девушки, которую звали мадемуазель Хрюшка.

Мне предложили роль ее гувернантки по имени Борода — я отказалась от этой чести. Некий Вантюр, которого г-жа дю Мен то и дело называла Бонавантюром, исполнял роль господина Надутого. Поскольку этот человек был очень напыщенным, образ получился у него слишком натуральным, и это было совсем не смешно. Сюжет фарса был крайне надуманным, как и все остальное.

Некий г-н Пари, управляющий герцогини д’Эстре, прилично играл мелкого воришку по кличке Разбойник. Остальные роли были второстепенными; в целом фарс получился довольно удачным, но мне было невыносимо видеть под ним подпись великого Вольтера. Автор слегка облагородил ее маленькой притчей, в которой сам он играл вместе с г-жой Дютур, исполнявшей роль Бороды, гувернантки мадемуазель Хрюшки. Все остались очень довольны вечером и немало смеялись; придворные герцогини Менской веселились как обычно: смеясь друг над другом.

Самыми знатными особами среди присутствующих были герцогиня де Сен-Пьер и герцогиня д’Эстре. Перед ними всячески заискивали. Герцогини, приехавшие в Со на поклон к герцогине Менской, — этим можно было гордиться! Эти злополучные бастарды столько натворили всякого во время предыдущего царствования и в начале Регентства! Герцог де Сен-Симон и другие выскочки так свысока высказывались по поводу их положения, что обитатели Со зазывали их к себе с подобострастными улыбками.

На следующий день после спектакля Вольтер и его Урания нас покинули: герцог де Ришелье хотел с ними встретиться перед своим отъездом в Геную. Уезжая, они рассказали мне, что собираются поселиться в Лотарингии:

— Мы отказываемся от общества, сударыня; мы будем жить в глуши, чтобы посвятить себя искусству и дружбе. Вы приедете к нам в гости, не так ли?

— Конечно, — отвечала я, испытывая желание увидеть их уединенную жизнь и кров, устроенный двумя этими необычными людьми.

— Во всяком случае мы приглашаем не всех; мы очень разборчивы и всегда останемся такими. Многие будут проситься туда к нам, не сомневайтесь.

— Не сомневаюсь и благодарю вас, сударыня. Что касается вас, господин де Вольтер, то вам известно, что я перед вами преклоняюсь.

Они уехали рано утром, и их больше не видели. Тотчас же все как один принялись злословить по их адресу, и это продолжалось пять или шесть дней. Госпожа дю Мен тоже не могла молчать:

— Я все прощаю Вольтеру, он по-другому не может, он ничего про это не знает, и наши церемонии ему неизвестны; что с него взять, это сын нотариуса, но госпожа дю Шатле, мадемуазель де Бретёй!

— Сударыня, — заметила я, — в том-то все и дело; господин де Бретёй мог научить свою дочь повадкам провинциальных интендантов и парижских судейских; что касается придворных манер, то они ему неведомы.

— Этот человек хотя бы видел двор через слуховое окно. Он, по-видимому, принимал знатных гостей и наблюдал, как живут в благородном обществе. Но не говорите мне о ней, я никогда не смогу выносить повадки этой мещанки, которая корчит из себя богиню. Ум Вольтера служит ей ширмой; повторяю, этого человека ни в чем нельзя упрекнуть; я простила бы его, даже если бы он уселся на столе, но ей я ничего не прощу!

Госпожа дю Мен так и не смогла примириться с г-жой дю Шатле. Впрочем, тут она была не одинока, и в отношении выбора подруги у самого выдающегося философа столетия был странный вкус. Хуже всего, на мой взгляд, что эта дама была нелепая и занудная.

LXIV

После того как Вольтер и его богиня уехали, мы вернулись к привычному образу жизни, то есть к бесконечным прогулкам, бесконечным охотам и бесконечным увеселениям. По вечерам мы играли в каваньоль и порой смотрели маленькие пьесы и комедии, а также слушали все те же шутки, стихи и песенки, в чем особенно отличался господин герцог Менский. Мне очень нравилось это общество, и я чувствовала себя там на верху блаженства.

Госпожа де Сталь открыто жаловалась на свою госпожу; она уверяла, что с ней невозможно жить, и обещала уехать, но не двигалась с места. Дело в том, что при всех своих хорошо известных недостатках герцогиня обладала приятными манерами, очарованием и неподражаемым умением себя вести. Ее оправдывали прежде, чем пытались осуждать. Для нее придумывали всякие извинения, настолько все хотели с ней ладить.

Я часто ей говорила:

— Сударыня, вместо того чтобы все время ссориться с господином герцогом Орлеанским, вы могли бы беспрепятственно с ним видеться и править Францией вместе; он был вас обожал, до сих пор был бы жив, и вы любили бы друг друга по-прежнему.

— Поскольку никогда друг друга не любили, не так ли?