Читаем Исповедь черного человека полностью

Началось еще в войну. Любимый и единственный сынок, юный ас Коленька, служивший в его же воздушной дивизии, пал в бою, был награжден Золотой Звездой — посмертно. Оставалась супруга Ольга Ивановна, с которой генерал прожил почти тридцать лет. И вот она скончалась около двух лет назад, аккурат перед тем, как Иван Петрович познакомился с Галей и Жанной. Сгорела, как свечка, от рака за два месяца. Конечно, генерал горевал по поводу утраты любимой. Однако настоящий удар постиг Провотворова не в момент Ольгиного ухода и последующих похорон и поминок, а позже, месяца через два. Когда Иван Петрович захотел навести порядок в комнате умершей и в ее бумагах и обнаружил в антикварном бюро, принадлежавшем Ольге, потайное отделение. А в нем — несколько стопок писем, любовно разложенных по годам и перевязанных голубыми ленточками. Вся корреспонденция адресовалась одному лицу — ей. Вся принадлежала перу одного и того же человека. Самое первое послание отправлено было еще до того, как Ольга с Провотворовым познакомилась, а последнее — аж в пятьдесят пятом. Далее переписка прерывалась по причине кончины автора. Его, мужчину, Иван Петрович хорошо знал. То был друг семьи, горячо любимый Провотворовым, Санька Пименов, или Александр Иванович, с которым они скорешились еще на рабфаке и который тоже дослужился до чинов известных, закончив свой трудовой путь заместителем министра.

Стиснув зубы, Провотворов лишь просмотрел корреспонденцию, адресованную супруге. Прочитать не смог, слишком больно было. И без того становилось ясно, что Санька, сволочь, состоял с гадиной Ольгой в долгих, близких и любовных отношениях.

«Целую нежную грудь твою, нежную шею и плечи», — вдруг выхватил глаз генерала из одной цидули, датированной тридцать пятым годом. «Моя жизнь освещается тобой, как солнцем», — говорилось в послании от сорок седьмого. Подумать только! Его, Ивана Провотворова, командовавшего в войну воздушной армией и отдававшего приказы идти на верную смерть или расстреливать без суда шпионов, диверсантов, мародеров и паникеров, его своя собственная родная жена морочила столько лет вместе с ближайшим другом!

Омерзительные письма Иван Петрович собственноручно сжег в эмалированном тазу, в котором Олечка, бывало, варила варенье. Даже до костра на даче не довез. И после этого генерал вычеркнул из своей жизни ушедшую в мир иной супругу. Он перестал бывать на ее могиле и даже не дал денег родственникам жены на починку памятника. Он уничтожил все фотографии бывшей возлюбленной, не пожалел и тех, на которых был рядом с нею. И на фото с сыном вырезал ее, как и не бывало. Потом отдал уборщице — с наказом никогда не надевать в его присутствии — ее платья и шубы. Ольга перестала для него существовать. Но самое обидное, что нельзя было выяснить отношения, посчитаться, поквитаться, набить морду Сане (или даже расстрелять его) и каким-нибудь действенным образом отомстить изменщице.

Конечно, он и сам не был святошей. И в войну, когда Оля проживала в эвакуации, а Иван Петрович был на фронте, случались у него и романчики, и даже имелась ППЖ (походно-полевая жена). Но то — война, и потом, он мужчина, офицер, генерал! А тут — женщина, хранительница очага, достопочтеннейшая мать семейства! Провотворов долго не мог прийти в себя от нанесенного ему удара. Если уж нельзя верить никому внутри своей семьи — кому тогда вообще можно верить!

Однако правильно говорят, что время понемногу залечивает все раны. Вот и его затянуло корочкой. А потом, уже через год, случилась вдруг эффектная, яркая официантка в Киеве, изрядное количество коньяка — и он оказался в ее постели. И ему заново, как впервой, открылась романтика ни к чему не обязывающих постельных приключений, полет бархатного шмеля над лугом, переполненным яркими, мохнатыми цветами.

Однако к Галине Бодровой, после второй в их жизни встречи, в «Метрополе», генерал отнесся иначе. Он видел, что девушка вот уж совсем не официантка или кастелянша с госдач, к низменным отношениям с которыми он постепенно начал привыкать. Она была умная, милая, чистая и с характером. И чувство, которое он к ней испытывал, было странным. В том смысле, что ничего подобного генерал раньше не переживал. Это были не страсть или похоть в прямом смысле слова. Не было того ослепляющего желания, которое он ощущал по отношению к простым и податливым молодым девкам на войне или сейчас. Однако чувство к Гале было совсем и не той любовью-доверием, любовью-пониманием, которую он (дурак!) испытывал во время жизни, будь она неладна, с женой. Галя вызывала у него что-то тонкое, слабое и невинное, вроде как нежность — словно она была его дочерью (которой у генерала никогда не было). Но, в то же время, вместе с желанием покровительствовать, оберегать, помогать, поучать генералу все же хотелось ею обладать. И это было странное сочетание — с одной стороны, чистое, но и греховное, как если бы он запретной страстью воспылал к своей собственной дочери.