А еще в первый же день, в деревянной щитовой гостинице для специалистов, он нос к носу столкнулся — с кем бы вы думали? С Флоринским! Юрий Васильевич казался еще более худым и встрепанным, чем в Подлипках. Радику он обрадовался. Почему-то не было у него подозрений, что это Радий на него тогда, после грибов, настучал. Почему-то казалось, что это или Владик, или Жора, или Вилен. А может, девчонки. Девчонки ведь тоже умели стучать — все сорок два года, прожитые «старым» специалистом на территории первого в мире государства рабочих и крестьян, свидетельствовали об этом. Но Радик казался внутренне настолько чистым и сам говорил порой совершенно ужасные с точки зрения партии и комсомола вещи — поэтому Юрий Васильевич выводил его из-под подозрения. Да и потом, какой он стукач, когда, вон, и его в Тюратам загнали.

Поэтому вечером Флоринский вместе со своей гитарой стал гостем комнатухи, куда вселили молодых лейтенантов: одеяло вместо скатерти на столе; одеялом вместо занавески завешено окно. На столе бутылка водки (довезенная непочатой каким-то чудом из Москвы) и местный деликатес, добытый где-то и принесенный старожилом: жареная сайгачатина, убоина из будущей Красной книги ^[4].

К ним пятерым неведомыми путями проник сюда, на полигон, и невидимый Окуджава — в виде песни, которую уже многие знали и пели теперь хором:

Впрочем, отсюда до ближайшего московского синего троллейбуса было двое суток железнодорожного пути.

И хоть эта встреча Рыжова с Флоринским была случайной, а потом они на полигоне не пересекались по работе и встречались лишь эпизодически, относились оба друг к другу с уважением. Может быть, «Петровская» водка, распитая в тот раз, сыграла свою роль, но Рыжов, взбудораженный приездом, ракетным стартом, песнями, вдруг, когда они остались одни, спросил Флоринского, даже для самого себя неожиданно:

— Как думаете, Юрий Васильич, а почему мы американцев в космосе обогнали? Америка вроде такая мощная держава.

— Я думал об этом, друг мой ситный, — романтически проговорил Флоринский, — и знаешь, что я тебе скажу? Мы их обогнали потому, что они все — сытые. А мы — голодные. Вот ты, Радий Батькович, в своей жизни голодал?

— Еще как! Всю войну!

— И я тоже голодовал. И ЭсПэ наш, я уж наверняка знаю, голодал. И в тюряге лубянской, и в лагере на Колыме. И даже Хрущ наш, я думаю, было время, сильно недоедал — хотя, честно говоря, сейчас по нему не скажешь.

— Точно подмечено! — мотнул пьяноватой головой Рыжов.

— И еще: мы, русские, мало того что голодные. Мы, ты понимаешь, все — романтики. Нас тянет куда-то за горизонт, влечет. И ты такой, и я. И Федоров, тот самый внебрачный сын князя Гагарина, Николай Федорович, о котором я вам рассказывал. И ЭсПэ такой. И даже вышеупомянутый товарищ Хрущ. Романтик, прах его побери. Потому мы и летаем. А они — нет. Но ты не волнуйся. Это все пока. Они еще свое возьмут.

Глава девятая

Я прибыл и устроился. Тяжело приглашать в место, которого нет на карте, и расписывать прелести города, которого нет. Говорить о пейзаже, о котором ничего нельзя сказать. И о погоде, которая тут тоже никакая. Но на самом же деле, поверь, пожалуйста, мне здесь очень и очень хорошо. Проживаю я со всеми удобствами, а когда ко мне приедешь ты, обещают отдельную квартиру в совершенно новом доме! А главное, если ты окажешься здесь, вместе со мной, я укутаю тебя шелками моей души, я осыплю тебя всеми возможными драгоценностями, я брошу к твоим ногам звезды. Приезжай!»

(Из письма Радия Рыжова.)

* * *

Сталинский сокол, любимец вождя, воздушный ас Провотворов и при Хрущеве оставался на коне. В наступившие новые времена он плавно перемещался из одного кресла в другое в Генштабе, штабе ВВС или в Центральном совете ДОСААФ. Добавлялось и золота, и звезд на погонах. Проживал генерал в Доме на набережной, насупротив Кремля, отдыхал на даче в Барвихе. Вот только с семейным счастьем у него не ладилось. Проблемы у него имелись с семьей.