Читаем Исповедь черного человека полностью

Владик почувствовал одновременно и ревность, и гордость за маменьку. Несмотря на свои немолодые (как думал студент) лета, она до сих пор производила оглушительное впечатление на мужчин. При том вела себя с сильным полом исключительно корректно: никакого панибратства или, упаси бог, амикошонства. Ухаживания со стороны посторонних ею дозволялись, однако предельно вежливые и интеллигентные: обращение на «вы», по имени-отчеству, разговоры об искусстве, театре и книжных новинках. Никакого спиртного ни в каких видах. Мамочка у Владика была весьма строгих правил.

— Нет-нет, Игорь Викторович, меня встречает сын — а вот и он, познакомьтесь! — мы с ним прекрасно доберемся сами.

— Что ж, очень жаль. Где вы планируете остановиться?

— В гостинице «Золотой колос».

— Я вас найду. Честь имею.

Военный — судя по повадкам, явно не строевик из провинции, а какой-то столичный чин из Минобороны или Генштаба — коротко пожал Владику руку и откланялся. Владик наконец-то смог обнять маму. Пахло от нее так же, как в детстве. Прекрасный, полузабытый запах!

Мамочка, конечно, навьючилась — будь здоров! Большой чемодан и два громадных фанерных ящика, перевязанных тряпичными лентами.

— Что ты там навезла? — на правах хозяина, первенца и единственного сына напустился Владислав на мать.

— Тебе! Подарки, книжки, гостинцы.

— Да как же ты это все тащила?

— Ничего. Аркадий Матвеевич меня до вагона довез, довел, усадил. Я ни минуты ничего не несла. Он же и ящики сколотил.

Мама подхватила чемодан, Владик с коробками потащился следом.

Они выбрались на морозный и влажный московский воздух. Ни ему, ни ей не по карману были ни носильщики, ни такси.

В гостиницу поехали на автобусе: находилась она почти на самом краю города, неподалеку от Выставки. Линия метро туда еще только строилась.

В «Золотом колосе» маме отвели приличный, но стандартный номер для командированной: четыре кровати, удобства в конце коридора. Дежурная по этажу оглядела Владика, надрывающегося с ящиками, с чрезвычайной подозрительностью:

— Посетитель! Предъявляйте документы!

— Да это сын мой, — мило улыбнулась мама. — Он через минуту выйдет.

— Ладно, проходите, — женщина неожиданно улыбнулась.

В том и заключалась суть многочисленного советского услужающего племени (вахтерш, техничек, нянечек, дежурных): под хамским нередко фасадом скрывалась добрая и ранимая душа, порой только добраться до нее было непросто.

В номере никого пока не было; все четыре кровати стояли заправленные.

— Будем надеяться, никто из моих будущих соседок не храпит, — вздохнула мама.

— Хотел бы я, конечно, принять вас, графиня, в своих апартаментах — да только боюсь, тебе с тремя парнями жить понравится еще меньше, чем с дамочками. К тому же скажу по секрету: Вилен порой и впрямь храпит как сапожник.

Дальше условились действовать следующим образом: сейчас Владислав везет коробки-гостинцы к себе в Тушино, мама в это время приводит себя в порядок, отдыхает с дороги.

— А потом, ма шер маман, имею честь пригласить вас в ресторан. В самый лучший — «Метрополь».

— Хватит ли у тебя денег, сын, на «Метрополь»? — лукаво улыбнулась мама.

— Что за вопрос, мадам! Вы меня обижаете!

Они распрощались на время, договорившись встретиться на станции метро «Площадь Свердлова».

Владик с коробками потащился домой в Тушино.

Приперев их, наконец, к себе на чердак, он вскрыл гостинцы. В них оказалось несколько банок с вареньем: абрикосовым, персиковым, яблочным. А еще — два огромных, порезанных на кусочки пирога и большущий шмат сала. Ну, и заказанные книжки, конечно.

Вилена с Радиком дома не было, и Владислав выставил на стол одну из банок, написал записочку: «Угощайтесь, да все, глядите, не съешьте!», а остальные подарочки спрятал под своей кроватью. Потом он нацепил галстук — ужин с мамочкой в «Метрополе», разумеется, требовал наличия галстука — и помчался на встречу.

В «Метрополе» и он, и мама чувствовали себя в своей тарелке: тогда услужающие в хороших московских заведениях еще не до конца утратили дореволюционную благородную учтивость. Однако — как часто бывало с советскими людьми в общественном месте — разговор мамы с сыном не клеился. Обсуждали пустяки: как здоровье бабушки? Что с работой у Аркадия Матвеича? Какие новости у Владика в институте? Серьезные темы не поднимали: молчаливо предполагалось, что в ресторане — как и в любом помещении в СССР — могут быть уши. А ведь чуть ли не любой нешутейный разговор, который мама с сыном завели бы, мог быть трактован либо как разглашение государственной тайны, либо как антисоветчина. Потому нельзя было, например, говорить даже о том, как называется факультет, на котором учится сын. Не говоря о том, где он собирается писать диплом, а после работать.