Читаем Испанский гамбит полностью

В следующую минуту Стейнбах приставил револьвер к вздрагивающей спине приговоренного и выстрелил. Звук оказался приглушенным. Несчастного швырнуло вперед на платформу, от лица его мгновенно отхлынула кровь. Стейнбах, стоя прямо над жертвой, выстрелил еще три раза. Флорри увидел, как на сером полотне мундира от порохового ожога появилось несколько черных пятен. Толпа оглушительно ревела.

С неожиданным проворством Стейнбах спрыгнул с грузовика.

– Унесите прочь этого мерзавца! – крикнул он.

Тело, плоское и неподвижное, лежало ничком на полу, и его такая очевидная смерть, будто страшное заклинание, отогнала людей в стороны. Флорри проводил взглядом Стейнбаха, прошагавшего сквозь толпу к своему шезлонгу. Там он снова уселся и принялся что-то вычерчивать.

– Ну и молодчага этот Стейнбах, – задумчиво проговорил Джулиан.

Гул летящего артиллерийского снаряда разбудил Флорри. Он резко открыл глаза и увидел над собой облачко пыли. Чуточку помигав на колеблющееся пламя свечи в бункере и окончательно проснувшись, он с большим трудом вспомнил, как накануне свалился в безбрежное темное море сна без сновидений.

– Покладистый парнишка, однако, – проворчал Джулиан где-то поблизости.

– Который час?

– Скоро рассвет.

– Ух ты, я же проспал свое дежурство.

– Не переживай. Весь график пошел к черту.

Только теперь, приглядевшись к Джулиану, Флорри заметил, как необычно тот взволнован.

Он выбрался из тепла одеяла и уселся, прислонившись к земляной стене, под неразберихой развешанных на ней фляг, штыков, связок бомб и кинжалов. Попросил сигарету.

Джулиан протянул ему пачку и дал прикурить. Флорри увидел, как дрожат его руки, и почувствовал на себе странный – блестящий и жгучий, – почти печальный взгляд.

Флорри затянулся, узкое пространство на мгновение осветилось призрачным, зловещим светом. Ужасно болела голова, и он был до смерти голоден.

– Вонючка, – послышался голос Джулиана, – сегодня ночью мы идем в атаку. После пяти месяцев дерьмового ожидания – это первая серьезная вылазка. С другой стороны Уэску будут атаковать анархисты. Им выступать в девять. В десять пойдет в наступление немецкий батальон, а нас запустят в десять тридцать. План совершенно идиотский, одна из тех затей, которые даже морская пехота после месяца репетиций не выполнит. Что трехрогая вилка не сработает, было ясно с самого начала. Завтра в это время мы будем уже мертвы. Но хочу сказать, что я даже рад этому. По крайней мере, закончится это житье в грязевой ванне. С нас хватит, Вонючка.

Странное чувство облегчения испытал Флорри. Да, он тоже рад этому, рад покончить с окопной жизнью и с другими трудностями, смущавшими душу.

«Все в порядке, – подумал Флорри. – В конце концов, если ты и в самом деле шпион, не станешь же ты рисковать своей шеей в битве за никому не известный, глупый испанский городишко».

– Отлично, – сказал он, – если кого-то интересует мое мнение, то скажу, что рад возможности схватиться с этой сворой негодяев в открытой схватке.

Джулиан рассмеялся.

– Черт тебя побери, Вонючка, твое итонское прекраснодушие подведет нас обоих. Ты лучше пали сразу в брюхо или старайся перерезать горло, тогда, может, от тебя завтра что-нибудь да останется.

– Я только не понимаю почему. Можно подумать, что они гадали на картах с тех самых пор, как мы здесь оказались. Почему именно завтра, так внезапно?

– Кто знает, как у них работают мозги? – отозвался Джулиан. – Генералы везде одинаковы, сам понимаешь. Что их, что наши, разницы никакой. Но, послушай, я не из-за этого пришел. Я тут договорился с одним парнишкой, он сейчас как раз отправляется в тыл. У меня есть несколько писем, которые я с ним отправляю. Так может, пока тебе голову не оторвали, ты захочешь передать что-нибудь нашей ненаглядной Сильвии? Тогда шевелись. Он уходит с минуты на минуту.

С этими словами Джулиан выскользнул из окопа, оставив Флорри в одиночестве. Юноша порылся в своем вещевом мешке, выудил оттуда блокнот и ручку и, скрючившись, пригнувшись к пламени свечи, принялся быстро писать. 

Сильвия!

Я знаю, что не имею права испытывать к тебе какие-либо чувства, но я все равно их испытываю. Нам завтра идти в бой, и я решил, что расскажу тебе об этом. Возможно, в другой жизни.

Роберт Флорри. 

«Какая околесица!» – подумал он и чуть было не скомкал письмо, чтобы выбросить, но решил, что без сожалений умирать гораздо легче, и оставил все как есть.

Потом стал писать еще одну записку, чтобы разобраться с одним незавершенным делом.