Читаем Испанский гамбит полностью

И он в последний раз обвел взглядом помещение. Из-за густого табачного дыма болели глаза. Расположенное позади барной стойки зеркало было покрыто сальными пятнами. Неяркий, почти желтый свет шел от мигающих свечей и тусклых лампочек в стеклянных колпачках под потолком, блестел на гладких стенах. Посетителей было очень много – и это к лучшему, – мужчины и женщины в форме, в шнурах, беретах и шапочках на головах, в сапогах. Каждый имел при себе оружие. Участники боев были загорелыми до цвета ореха, а теоретики революции сохраняли бледность долгих дней раздумий и споров. Все много пили, воздух звенел от хвастливых россказней и клятв, проклятий и стихов. Ему это было хорошо знакомо. В Петрограде семнадцатого, когда великий Ленин запугиванием и хитростью боролся против Керенского и Временного правительства, было так же.

Он снова взглянул в ту сторону, где за столиком сидела девушка. Не похоже, чтобы кто-нибудь из ее спутников работал на НКВД, хотя, конечно, полностью уверенным быть нельзя. Но за многие годы он, кажется, научился распознавать энкавэдэшников по виду: вороватое и хитрое выражение глаз, вечная напряженность, чувство превосходства.

Нет. Возможно, официант. Конечно, он доносит, работая на кого-то, но скорее из соглашательских соображений, чем из-за идеологии. Кто еще? Может, тот мужчина, что сидит там, подальше, в черном анархистском берете? Левицкий давно заметил, что он не так пьян, как притворяется, и его глаза, не переставая, изучают собравшихся.

Но пора. Пятнадцать минут до комендантского часа. Самое время подойти к ней.

Он встал и стал медленно пробираться сквозь толпу. Терпеливо выждал, пока парочка, стоявшая между ним и девушкой, пройдет вперед. Затем засеменил дальше, пробрался наконец к столику и наклонился к ней. Сильвия не видела его.

Она была красива, но он чувствовал, что оживление ее наигранное, что она ничуть не счастлива здесь, где столько революционной молодежи.

– Участие в сражениях – это императивный процесс истории, – нудил какой-то парень рядом с ней. – Ваш друг должен понимать это, как любой наш комрад.

– Если мы возьмем Уэску сегодня, то завтра Барселона станет нашей, – объявил другой, постарше, явно один из лидеров ПОУМ.

– И революция свершится, – поддержал его какой-то парнишка совсем юного вида.

– Как я ненавижу словоблудие! – услыхал ее слова Левицкий и жалобно пропел:

– Ах, фройляйн Лиллифорд?

Она стремительно обернулась и взглянула на него.

– Святые угодники, Сильвия, кто этот жуткий тип? – послышался чей-то голос.

– Герр Грюнвальд, – продолжал он. – С лодки. Vasser,[49] море, ja? – И он принялся бормотать по-немецки.

– Герр Грюнвальд, боже мой! Как вы страшно изменились. Извините, что я не сразу узнала вас.

– Ja, миссис фройляйн.

– Садитесь сюда.

– Сильвия! – Негодующий голос.

– Этот человек был с нами, когда наш корабль потерпел крушение. Он много пережил, – твердо сказала Сильвия. – Присядьте же, герр Грюнвальд. Вы так ужасно выглядите. Я слышала, что вас подвергли аресту.

– Ja. Polizoi![50] Их старый ошибка. Они бил старика. Мой голова не был давно хорош, сейчас имеет швах. Сверзился голова, га!

Он резко расхохотался и с удовольствием оглядел притихших от ужаса приятелей Сильвии.

– О, как это ужасно.

– Милая Сильвия, ваша коллекция растет с каждым днем. Ваш сегодняшний поклонник – сумасшедший морячок немецкой национальности!

– Заткнись, Стивен, – вмешался сидевший за тем же столиком мужчина постарше. – Старику изрядно досталось. Разве не видно, как с ним обошлись?

– Мистер Грюнвальд, вы не голодны? У вас такой ужасный вид. Могу я купить для вас какой-нибудь еды? Что вы собираетесь делать?

– Ах! Ich, э-э, Грюнвальд ждется свой документ. Раз корабль утонула. Nein, миссис, я haben zie, имею место жить. Und кушать. Ах, этот голова, как плохой часто. Бомбы. Как на Первая мировая. Надо войне kaputt,[51] ja? У меня тут железо, ja?

И он постучал по черепу, широко улыбаясь.

– Миссис фройляйн, этот, ах, часто плохой. Я хочу про mein frau.[52] Мой жена, ja? Он до сейчас живет в Германия. Я не имел слов от него. Конечно, здесь мы имеем политику. Здесь не имеем немецкого посольство.

– Ну конечно нет. Они на стороне наших врагов.

– Я нужно дать ей слово, что, э-э, что я имею все хорошо. Ja. Я помнил с лодки, что мистер Флорри журналист. Он собирался видеть другой журналист, мистер Рейнс. Ja? Наверно, такой умный герр Рейнс, журналист, умеет знать про мой frau в Германия, ja?

– Что вы, герр Грюнвальд, это совершенно невозможно.

И в этот момент Левицкий, бросив взгляд в расположенное за ее спиной зеркало, увидел, что в кафе вошли четверо. Одним из них был американский подручный Глазанова.

– Джулиан Рейнс и Роберт Флорри вступили в ряды народной милиции. Сейчас они на фронте. Под Уэской.

– Ja? Боец, – пробормотал Левицкий, думая про себя: «Какой же я идиот! Настоящий набитый дурак!»

Болодин стоял в группе своих людей, подле самой двери, внимательно осматривая помещение.