Читаем Инженер Против Ⅳ полностью

Филипп смотрел на них без страха, прекрасно понимая, что в случае опасности легко сможет сбежать. Он наблюдал за их повадками больше с холодным, даже практическим интересом — не приближаются ли к забору? Не нашли ли слабое место?

Несмотря на неприступность стен, неусыпное шарканье бешеных односельчан иногда действовало на нервы, подобно надоедливому комару и являлось мрачным напоминанием о цене этого временного убежища. Этот дом, эта крепость из стекла и стали, наполненная мрамором и шелком, была всего лишь отражением их умирающего мира, превратившегося для выживших в ловушку замедленного действия.

Ее запасы — консервы в кладовых размером с комнату, вода в системе очистки, топливо для генераторов, дорогие алкогольные реликвии в баре — были конечны. Они таяли с каждым днем, с каждым приемом пищи, с каждым глотком артезианской воды из крана, доставляемый в особняк насосом из скважины, который пока еще работал. Роскошь здесь имела свой срок годности, как и те банки с трюфелями и устрицами на полках. Она была прошлым, законсервированным для временного пользования теми, кто по привычке продолжает цепляться за жизнь, в которой больше никогда не будет подобного достатка. Будущее же мелькало за окном: грязь, голод, бесконечное бегство, неусыпное присутствие «Зеленого Бешенства» и ржавое лезвие ножа под ребра как главный аргумент твоего права на следующий день.

Филипп отошел от края балкона и остановился возле окна-витража прятавшего за своей цветной глянцевой поверхностью витую лестницу из хозяйской спальни. Изображение из цветного стекла представляло какую-то идиллическую сцену и абсолютно чуждую теперь пасторальную жизнь (этот термин солдат узнал недавно, когда от скуки решил почитать одну из книг в рабочем кабинете). Филин положил ладонь к прохладному стеклу, обратив внимание не на труд художника, создавшего резной витраж, а на отражение того, что внизу.

Там, в саду, некогда безупречном, теперь уже жухлый газон покрывал слой опавших бурых листьев. Мертвый фонтан с позеленевшей жижей был завален мелким мусором, принесенным ветром. А за забором — серость и черные провалы окон таких же особняков, как и этот, и одинокие фигуры его прежних обитателей, которым больше не нужна была роскошь их загородных вилл, на которую они потратили всю свою жизнь.

Отражение солдата в стекле — усталое, с легкими порезами на гладко выбритом лице, в теплом махровом халате взятым из чужого гардероба — накладывалось на этот пейзаж упадка. Две реальности, прошлая и нынешняя, сливались в абсурдный коллаж в одном отражении на витраже неизвестного художника. И Филин — профессиональный солдат, участвовавший в уже бессмысленных войнах ради будущего, которого уже не наступит, стал живым призраком в мертвом дворце, наслаждающимся последними крохами с пира, который давно закончился для всех смертельной чумой.

Затушив сигару о мраморные перила, он вернулся в дом и направился на кухню — не ту, маленькую, для прислуги, а огромную, и сейчас сияющую хромом и гранитом, кухню-мечту гурмана. Теперь здесь царил полумрак и хаос его собственного существования. Пустые банки из-под деликатесов, открытые пачки сухарей, разбросанная серебряная утварь. Филипп открыл массивный холодильник — чудо инженерной мысли от ИнтерРоб, все еще работающий, благодаря хитроумной системе энергосбережения. Холодный воздух приятно обдал недавно бритое лицо. Внутри лежало несколько упаковок дорогого сыра, завернутый в бумагу копченый окорок, бутылки минеральной воды с логотипами эксклюзивных источников. Пища богов не примерзшая к стенам морозилки и смиренно ждавшая, когда ее бросят в кипяток.

Солдат отрезал толстый ломоть окорока, положил на кусок хрустящего хлеба из упаковки «Кормильца», найденного в хлебнице (еще не зачерствел!). Простота действия, почти примитивная, на фоне этой кухни, созданной для сложнейших кулинарных перформансов, была горькой иронией. Он ел стоя, у окна, глядя на огромный внутренний двор с грязным бассейном, в котором на днях отказали фильтра. Жир стекал по пальцам. Вкус был насыщенный, соленый, «настоящий». Как солдат, привыкший к тяготам и лишениям, Филипп получал истинное наслаждение от простого насыщения и приятной тяжести в желудке, которое только усиливало эффект от грядущего контраста с неумолимым будущим, где кусок заплесневелого сухаря станет пиршеством.

После еды он снова направился к широкой гранитной лестнице. Шлепая босыми ногами, солдат остановился на площадке перед подъемом на второй этаж. Усовершенствованное зрение позволило ему увидеть собственное, вытянутое и искаженное под разными углами, отражение в хрустальной люстре посередине холла.

Глядя вниз на витиеватый рисунок застывший в мраморе и фреске, Филипп мог только гадать, сколько людей кружилось когда-то внизу на балах и приемах и сколько их отражалось в тех же самых гранях хрустальной люстры.