Читаем Интимная лирика полностью

Его ели в тавернах портовых

и крестьяне,

присев на земле.

Он стекал по усищам Портоса

и по усикам Ришелье.

Наворачивал Генрих Наваррский

из серебряных гентских посуд

этот, правда, не слишком наваристый,

но такой удивительный суп!

Он всегда

был кушаньем первым,

неподвластный годам и векам.

Мужики его ели

и пэры,

но на пользу он шел

мужикам!

Над тиарами

и тиранами,

кавалерами на конях,

над красивыми их тирадами

похохатывал

суп

в котлах!

Поправляю ту горькую фразу.

Выношу поправку на суд:

«Остается народ во Франции!

Но, конечно, и...

луковый суп!»

Париж, 1960

Парижские девочки

Какие девочки в Париже,

черт возьми!

И черт —

он с удовольствием их взял бы!

Они так ослепительны,

как залпы

средь фейерверка уличной войны.

Война за то, чтоб, царственно курсируя,

всем телом ощущать, как ты царишь.

Война за то, чтоб самой быть красивою,

за то, чтоб стать «мадемуазель Париж»!

Вон та —

та, с голубыми волосами,

в ковбойских брючках, там на мостовой!

В окно автобуса по пояс вылезаем,

да так, что гид качает головой.

Стиляжек наших платья —

дилетантские.

Тут черт те что!

Тут все наоборот!

И кое-кто из членов делегации,

про «бдительность» забыв, разинул рот.

Покачивая мастерски боками,

они плывут, загадочны,

как Будды,

и, будто бы соломинки в бокалах,

стоят в прозрачных телефонных будках.

Вон та идет —

на голове папаха.

Из-под папахи чуб

лилово-рыж.

Откуда эта?

Кто ее папаша?

Ее папаша — это сам Париж.

Но что это за женщина вон там,

по замершему движется Монмартру?

Всей Франции

она не по карману.

Эй, улицы,

понятно это вам?!

Ты, не считаясь ни чуть-чуть с границами,

идешь Парижем, ставшая судьбой,

с глазами красноярскими гранитными

и шрамом, чуть заметным над губой.

Вся строгая,

идешь средь гама яркого,

и, если бы я был сейчас Париж,

тебе я, как Парис,

поднес бы яблоко,

хотя я, к сожаленью, не Парис.

Какие девочки в Париже —

ай-ай-ай!

Какие девочки в Париже —

просто жарко!

Но ты не хмурься на меня

и знай:

ты —

лучшая в Париже

парижанка!

1960

Фоли-Бержер»

В «Фоли-Бержер» не видно парижан.

Забыл театр, как раньше процветал он.

В эпоху джаза может поражать

он лишь туристов и провинциалов.

Как прежде, он девчонками богат.

Но, как-то по-музейному убоги,

они бесстрастно задирают ноги

и, голенькие, делают шпагат.

Тут сохранен классический канкан.

Но он рождает разве лишь участье,

и, говоря по-нашему, все чаще

«Фоли-Бержер» не выполняет план.

Ушли девчонки. Кукольник-старик

на сцену вывел восемь кукол пухленьких

и, вызывая сытый смех у публики,

за ниточки стал грустно дергать их.

И, как и те, живые, одиноки,

как те, изображая шалый взгляд,

они бесстрастно задирали ноги

и, голенькие, делали шпагат.

Потом опять гурьбой девчонки вышли,

но нет, не изменилось ничего,

и мне казалось: ниточку я вижу

и кукольника грустного того.

i960

Булыжники Парижа

Булыжники Парижа,

вас пою!

Вы были —

коммунарское оружие,

когда вздымались улицы орущие

в неравном,

но восторженном бою.

Отчаянно и весело грозя,

увесистою черною метелью

как вы

со свистом

в фонари летели

и вышибали

у дворцов

глаза!

Теперь Париж асфальтом серым залит

и безобидны ровные торцы,

и вставленными заново глазами

глядят

уже музейные дворцы.

Но видел я,

что на какой-то улочке,

где, словно в центре,

нету тишины,

для колорита, что ли,

или с умыслом

булыжники еще сохранены.

Булыжники Парижа,

я грущу

о вас,

благопристойно в гнезда вложенных.

Черты оружия

упрямо в вас ищу,

но это —

доложу вам —

дело сложное.

Вы, позабыв, что были в схватке главными,

лежите

среди чуждых вам забот.

О, многие сегодня стали гладкими!

Но все ли?

Вот булыжник, скажем, тот?!

Угрюмо он глядит на век нейлона,

от пуль версальских памятных щербат.

Я вижу —

в мостовой ему нелозко.

Он грустен,

будто в чем-то винозат.

А по нему,

как призрачные тени,

сулящие недоброе земле,

скользят к парламенту

сегодняшние тьеры

в изящных «мерседесах»,

«шевроле».

А он, угластый,

сдерживаясь, хмурится,

и их машинам вслед он смотрит так,

как будто им

показывает

улица

по-коммунарски

стиснутый

кулак!

1960

Се ла ви! 1

Если у него карман не пуст,

если у подруги классный бюст,

то с игрой бургундского в крози

парижанин скажет:

«Се ла ви!»

Если плохи у него дела

и на брюках новая дыра,

если неудачлив он в любви,

разведет руками:

«Се ла ви|»

Селавивщик так и живет.

Жизнь он, как резинку, жует.

Свято верит он в слова свои...

Страшно мне за это

«се ла ви!».

Это объясненье — благодать.

Все им в жизни можно оправдать.

Если где-то там Алжир в крови,

что же говорить:

«Се ла ви|»?

Селавивщик,

фраза слаба.

Где твоя за Францию борьба?

Ты борись —

а значит, живи.

Так-то, дорогой мой...

«Се ла ви!»

i960

Так уходила Пьяв

И был Париж, был зал, и перед залом,

на час искусство прыганьем поправ,

острило что-то и вертело задом...

Все это было приложенье к Пьяв.

И вот она вошла, до суеверья

похожая на грубого божка,

как будто в резвый скетч, ошибшись дверью,

усталая трагедия вошла.

И над белибердою балаганной

она воздвиглась, бледная, без сил,

как будто бы совенок больноглазый,

тяжелый от своих разбитых крыл.

Кургузая накрашенная кроха,

она, скрывая кашель, чуть жива,

стояла посреди тебя, эпоха,

держась на ножках тоненьких едва.

На нас она глядела, как на Сену,

куда с обрыва бросится вот-вот;

и мне хотелось кинуться на сцену

и поддержать — иначе упадет.

Но — четкий взмах морщинистой ручонки!