Не оборачиваясь, пилот сказал: «Самолет немного перегружен. Надеюсь, это… не вызовет проблем. Иначе мы не сможем подняться над грозой». После этого он все же обернулся и подозрительно посмотрел на пассажиров, словно выискивая слишком толстого безбилетника.

— Я не стану беспокоиться, — сказал Гвин, — пока он не начнет беспокоиться.

А пилот вовсе не казался обеспокоенным. Он даже начал насвистывать.

— Мудрые слова, — сказал Ричард, отворачиваясь к иллюминатору.

Море оказалось так же близко, как десять минут назад взлетная полоса. Ричарду вдруг померещилось, что самолет прокладывает себе путь не по воздуху, а сквозь вспененную воду. То погружаясь, то взмывая на гребень волны, то всплывая, то ныряя вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз.

— О господи, — сказал Гвин.

— Он перестал вертеть эту чертову ручку.

— Правда?

— Да, наконец-то он перестал вертеть эту чертову красную ручку.

— Правда? Слава богу.

Свет в салоне стал тусклым, потом вспыхнул и снова стал тусклым.

~ ~ ~

И только когда на кремовом заду пилота расплылось пятно, Ричард со всей определенностью понял, что дело плохо. Сначала пятно проступило как крохотный островок, скоро оно превратилось в Кубу, потом в Мадагаскар и наконец в жутковатую коричневую Австралию. Но это было пять минут назад, и теперь до этого никому не было дела. Разумеется, никто из пассажиров не считал состояние брюк пилота хорошим знаком, но это случилось пять минут назад, это уже было историей, и теперь до этого никому не было дела, даже самому пилоту. Он кричал в микрофон, кричал в мир скрежещущего металла и скрипящих заклепок, кричал на языке самой грозы — с ее страшными фрикативными и свирепыми взрывными звуками. Отложив хлысты, боги закончили свое родео со стихиями и принялись играть в боулинг — шары с грохотом катились по желобам времени и пространства. А внутри самолета сидели смертные, распластанные, как морские звезды, побелевшие от кончиков пальцев на руках до кончиков пальцев на ногах, распятые, как Христос, как Жанна д’Арк на костре. Ричард оглянулся, и ему вдруг стало жаль юного пиарщика с его лоснящимся от пота, дрожащим и залитым слезами лицом.

Вот и конец. Ричард сжал руку Гвина и громко сказал ему на ухо:

— Смерть — это хорошо.

— Что?

— Смерть — это хорошо. — Здесь, в Америке, Ричард заметил, что каждый раз, когда они садились в самолет, его все меньше и меньше беспокоило, разобьется он или нет. Каждый раз у Ричарда оставалось все меньше причин, ради чего ему стоило бы возвращаться на землю. — Смерть — это хорошо.

— Правда?

Ричард почувствовал, что победил. Потому что у него есть его мальчишки — Мариус и Марко. У Гвина есть жена. И у Ричарда есть жена. Но кто она — ваша жена? Она та женщина, на которой вы остановились, и она мать ваших детей. А вы лишь тот, от кого она их родила. Детство всемирно. Оно было у каждого.

— Я выживу, — сказал Ричард.

— Мы все выживем. Все.

Нет, только не ты, подумал Ричард, а вслух сказал:

— Мир любил твои романы.

— Кому теперь до этого дело? Нет уж, спасибо. Прости, что я… Джина тебя любит. Просто она…

— Что? Что она?..

В это мгновение в иллюминаторах сверкнули тысячи фотовспышек. Последние снимки грозы-папарацци. Небо не спеша вложило их самолетик в свою рогатку, оттянуло резинку («Смерть — это хорошо», — повторил Ричард) и выпалило им в безмолвную ночь.

Уже чувствовалась близость полуострова, стали видны огни аэропорта. Одни огни неподвижно застыли. Другие двигались.

— Спасательный фартук, — прорыдал пилот в микрофон. — Спасательней фартук…

Пассажиры кашляли, заново устраиваясь в креслах. Ричард протянул свой носовой платок молодому человеку по связям с общественностью, и тот с готовностью его принял.

— Спасательный фартук. Спасательный фартук!

— О чем это он? — спросил Гвин, ерзая на сиденье. — Что за спасательный фартук? Это место, где мы собираемся грохнуться? Шасси уже выпустили? Или они отвалились?

Это уже было не важно, и казалось, это уже никого не волнует. Ведь они приближались к своей родной стихии, к земной тверди, к земле. Они избежали раскаленного дыхания огня, избежали ненасытной пасти моря, избежали раздирающего в клочья воздуха.