Читаем Информация полностью

Самолетик выруливал на взлетную полосу. Маленький самолетик был всего лишь маленьким самолетиком среди больших лайнеров и надеялся, что он никому не мешает. Однако он им мешал. Реактивные лайнеры с черными и мокрыми от росы или от испарины надвигающейся грозы собачьими носами ждали, выстроившись за ним в очередь, напряженные, как готовые к охоте пойнтеры. Ричард посмотрел на лопасти винта, вращавшиеся с такой скоростью, словно они старались разорвать воздух в грязные клочья. За поворотом виднелись туши челноков, летавших в Нью-Йорк и Вашингтон, и по всей Америке, куда пожелают американцы. Над мучительным ожиданием прошедших проверку и готовых к полету самолетов, воющих друг на друга и требующих, чтобы им дали дорогу, слышалось небо и эпический рык средних слоев атмосферы. С севера накатывала ночная мгла. Но юг бросал ей вызов демонстрацией света и электромагнитных колебаний: направо и налево хлестали божественные хлысты, кнуты и бичи из олова и меди.

Все молчали. Вдруг Гвин повернулся и стал что-то говорить юному пиарщику. Изголовье кресла заглушало вопросы Гвина, поэтому казалось, что молодой человек, охваченный лихорадочным возбуждением, оживленно беседует сам с собой.

— Послушайте, вы ведь видели, что за нами… Они делают это по девять раз в день… Это не может быть ураган. Это гроза… Вы хотите сказать, что это ураган вроде тех, которым дают имена?

— Раньше все ураганы были девушками, — сказал Ричард. Он заговорил, чтобы молодой человек не выглядел умалишенным. Да и сам Ричард от этого почувствовал себя спокойнее, поэтому он продолжал говорить все, что придет в голову. — Теперь они чередуются. Девушка, парень. Парень, девушка. Думаю, так лучше, а впрочем, не знаю. Ураган Деми. Ураган Гвин. Ураган Джина. Ураган Мариус. Ураган Энстис. Ураган Скуззи.

— Кто?

— Это я так.

— Не слушайте его, — сказал Гвин. — Он уже спятил. Боже. И все из-за какой-то вечеринки.

Пилот повернулся вполоборота и невыразительным голосом сообщил, что после взлета в самолете станет намного прохладнее. Это была хорошая новость. Потому что пассажиров всегда интересовал вопрос, что происходит с воздухом в самолетах и что случилось бы с воздухом в реактивных лайнерах, если бы не все эти ухищрения для его охлаждения и очистки. Как скоро воздуха станет не хватать и он станет теплым и едким, как кровь. Как скоро им придется бороться за каждый его глоток. В большом самолете можно полчаса прождать у двери в сортир и войти в него сразу после того, как оттуда выползет какой-нибудь смердящий долгожитель: вот за что так любят этих парней. В маленьком самолете воздух — это особенно деликатная субстанция. Его даже разговорами не хотелось тревожить… И сейчас все пассажиры страдали молча. А ведь в этом странном современном занятии (к тому же баснословно дорогостоящем) — я имею в виду авиаперевозки — Америка опережает весь остальной мир. Но вот самолет выполнил последний поворот, и перед ними не оказалось ничего, кроме моря и неба. Самолет с грохотом помчался в фиолетово-синюю даль и взлетел, сменив одну среду на другую. Его тут же стало бросать из стороны в сторону, он замахал крыльями, как ветряная мельница, и все в один голос застонали, отвечая стонущему воздуху над головой.

Потом самолет выровнялся и начал набирать высоту. Они пролетели над автостоянкой, над кладбищем, над пристанью, над заливом. Вскоре белые пятна бурунов стали похожи на перхоть, припорошившую широкое плечо моря. Ричард посмотрел в иллюминатор и не поверил своим глазам. Грозовое облако походило на готический собор с оскалившимися горгульями… День — это метафора человеческой жизни: пробуждение, невинное утро, хлопотливый полдень и его помпезное завершение, потом блеклые предвечерние часы, потом усталость, потом смертельная усталость, уверенность в ночном покое, потом кошмары и, наконец, глубокий сон без сновидений. День за бортом самолета закончился, но он не ушел на покой. День умер, но он не желал в это поверить: пусть и больной, он пытался вернуться со словами: «Я все еще день. Разве вы не видите меня? Вы меня больше не любите? Я все еще день». И он не уходил, судорожно подрагивая под крылом. Дождь старался как-то смягчить отчаянное противостояние дня и ночи, хотел все успокоить и очистить. Но его старания напоминали исступленные, истерические аплодисменты.

— Этот красный переключатель, — сказал Гвин. — Что он делает с этим красным переключателем?

Рядом с хронометром, отсчитывавшим время полета (прошло девять минут), на приборной доске был красный переключатель с мигающей и пикающей красной лампочкой. Эта лампочка, по-видимому, нервировала пилота. Он вертел ручку переключателя в надежде, что лампочка погаснет, или переменит цвет, или перестанет пикать. Но его движения скорее говорили о любопытстве, чем о тревоге. Кремовый панцирь его спины по-прежнему неколебимо возвышался в кресле.

— Мы теряем высоту. Мне кажется, мы теряем высоту.

— Если бы что-нибудь случилось, он бы нам сказал. Ведь так? Или нет?