Читаем Инферно полностью

Рут каждый день, иногда по несколько часов кряду, висела у иллюминатора. Командир корабля Уланов пытался отвадить её от дурной привычки приказами, просьбами и даже шутками — приемчики и подходцы непрерывно менялись подобно обволакивающему Землю облачному слою, — но мир международной космической станции был тесным и стерильным, а Рут, чтобы думать, требовалось свободное пространство.

Кроме того, чем ещё развлекаться на орбите, как не подначками?

Иллюминатор в лабораторном модуле сделали по единственной причине: конструкторы намечали проведение экспериментов с жидкостями и материалами в открытом космосе. Рут давно уже демонтировала пару манипуляторов — они только загораживали вид. Наука ради науки никого больше не интересовала.

Ночную сторону планеты окутывала доисторическая тьма. Женщина терпеливо ждала, предаваясь мечтаниям. Восход солнца неизменно вызывал у неё восторг, хотя на низкой орбите это событие повторялось каждые полтора часа. Наблюдение за рассветом вдохновляло её.

— Доктор Голдман!

Астронавтка вздрогнула, услышав отозвавшийся гулким эхом под сводами лаборатории окрик Уланова. Последнее время у командира вошло в обыкновение пугать её, застигая врасплох, — немудреная затея, если учесть, что через перешеек, соединявший лабораторный модуль с главным корпусом станции, любой мог проскользнуть легко и бесшумно. Так когда-то её папа пытался отучить терьера Келса грызть диван — лечение шокотерапией. Видит бог, Рут реагировала как последняя идиотка, вела себя точь-в-точь как та глупая собака — вступала в спор, хотя прекрасно понимала, что Уланов ломает комедию. Слишком уж много времени тратил он на попытки довести её до белого каления. Их поединки превратились в осторожный флирт между начальником и подчиненной, что шло вразрез с железным правилом, запрещавшим панибратство на борту. Борьба с соблазном требовала от командира больше усилий — ему ещё и авторитет надо поддерживать.

Они действовали друг другу на нервы, но в то же время заряжали друг друга энергией — хорошо уже, что уныние хоть иногда удавалось развеять. Рут не отрывалась от иллюминатора, намеренно провоцируя командира.

— О чем ты тут все думаешь? — поинтересовался Уланов. — Ты миллион раз смотрела в это окошко. Что нового ты там можешь увидеть?

В условиях земного притяжения через лабораторный модуль было бы невозможно пройти. Оборудование свисало с трёх стенок куба, его привинтили болтами между оригинальными приборами и компьютерами. Все почти в один тон — и грязно-белые переборки, и серые металлические панели. Командир корабля тренированным движением подобрался ближе и, останавливая вращение, уперся ступней в потолок.

Николай Уланов был великоват для космонавта: грудная клетка в два раза объемнее, чем у Рут, квадратное лицо из-за перераспределения жидкости в организме в условиях невесомости расплылось до устрашающих размеров. Похоже, Николай считал, что крупные габариты дают ему психологическое преимущество, и любил глыбой нависать над ней — как сейчас.

Запах его тела — плотный, ярко выраженный — наводил Рут на мысли о Земле. Добротный, прямолинейный, манящий запах. Она наконец оторвалась от иллюминатора. И как ему не надоело корчить из себя страшного русского медведя?

Уланов, словно прочитав её мысли, безо всякого перехода сменил тон. Теперь он был волком, изворотливым и хитрым. Новый зверь произнес спокойным голосом:

— Товарищ, ты хочешь, чтобы я наглухо закрыл это окошко? Приставил к тебе соглядатая? До тебя не доходит важность моих требований?

Затеплившаяся в сердце Рут искорка озорства погасла. Может быть, так лучше.

— Я все перепробовала.

— Из Индии только вчера прислали новые схемы.

— Что можно было сделать на орбите, я уже сделала.

Командир промолчал. Он всегда молчал в ответ на её признания в собственном бессилии. Хороший приемчик — пусть подчиненная поджарится на медленном огне стыда и досады. Раньше она бы выпалила обещание работать больше и лучше. Теперь же оба висели в пространстве, не произнося ни слова.

Наконец Рут украдкой взглянула на командира. Большие карие глаза смотрели не на неё, а в иллюминатор, где чёрный изогнутый край планеты озарялся ярким, почти белым светом.

— Снег практически растаял, — проговорила Рут. — В Колорадо могли бы расчистить участок автострады для посадки.

— Если мы покинем орбиту, то уже никогда на неё не вернемся. — Это опять пробудился сердитый медведь.

Астронавтка кивнула. Год чумы, как его окрестили, внес сумятицу и в календарь, и в историю. Решение остаться на орбите оправдало себя во многих отношениях. Жизнь остановилась и начиналась заново. С тех пор как последний шаттл одиннадцать месяцев назад (запущенные европейцами неделю спустя транспортные ракеты не в счет) стартовал из космического центра имени Кеннеди с Рут Голдман на борту, жизнь на Земле изменилась до неузнаваемости.

— Мы не уйдём с орбиты до последнего момента, — добавил Уланов. — Президент не отдал бы приказа, не имей он на то оснований.

«А ты и рад — можно за своих повоевать», — подумала Рут.