— Благодарю, — прошептал отец Захарий и тут же согнулся от боли, которая пронзила его черепную коробку. Во рту снова возник вкус блевотины, и голос, тихий, потому что святой отец не пользовался усилителем сигнала, произнес: «Раб мой, я в гневе, ты не остановил братоубийцу и богоотступника!»

* * *

Семен сидел на корточках и держал между большим и указательным пальцем истекающее кровью вперемешку со слюной и соплями лицо Вики. Дробовик он уткнул дулом в пах Димы, который лежал ни жив ни мертв, быстро вращая глазами, и тщетно пытался найти выход из сложившейся ситуации.

Но выхода не было.

— Что же ты наделала? — говорил Семен. От него сильно пахло алкоголем. — Я пустил тебя внутрь своей души, дал тебе все, что в ней было, а ты взяла и растоптала, обоссав углы. Я думал, что ты мудрая женщина, что ты сумеешь просто сказать мне, по-хорошему, как обстоят дела. Не обманывать, не вести себя как настоящая стерва и блядь. Но ты этого не сделала. Ни-че-го ты не сделала для меня. Почему же?

— Прости, — Вика шепелявила. Подбородок её, скользкий от крови, прыгал и вырывался из пальцев Семена, но он держал крепко, как волчий капкан.

— Это уже ни к чему. — Семен расстроенно покачал головой. — Ты не заслужила прощения, потому что это твоя натура. Ты шлюха. Ты живешь с этим замечательным доктором, да?

Охотник дернул дробовиком, и Дима вздрогнул, покосившись на него заплывшим глазом.

— Да, — прошептала Вика.

— А зачем ты клеилась к страннику? Зачем ты крутишь хвостом перед каждым мужиком в нашем дворе, включая меня, ущербного?

— Я не… кручу… хвостом.

— Хватит врать. Хватит врать!

Семен сжал пальцы так сильно, что челюсть у Вики хрустнула и из глаз в буквальном смысле брызнули слезы. Дима попытался помочь ей, но Семену достаточно было лишь поднять ствол дробовика повыше, заехав ему в кадык. Дима схватился за горло и со свистом, страшно, как будто задыхался, начал шумно втягивать воздух.

— Ты врешь всю жизнь, — сказал Семен, не обращая внимания на судороги Димы. — Достойна ли такая потаскуха жить на этом свете, поделись соображениями?

Вика опустила голову и зарыдала во весь голос.

* * *

Отец Захарий стоял на подоконнике, держась за раму открытого окна. Ветер приятной прохладой скользил по его потному голому телу.

Голос в голове говорил, не останавливаясь. Он то пропадал, то появлялся вновь и требовал, требовал ответа.

Но Захарий молчал.

Единственное, чего ему хотелось сейчас, — избавиться от этой чешущейся твари в своей голове.

Он взглянул вниз. Седьмой этаж, твердый асфальт. Святой отец любил подниматься по лестнице, это способствовало профилактике одышки, что при его серьезной комплекции являлась старой и серьезной проблемой.

Голос не умолкал.

Захарий посмотрел вниз, затем наверх, на небо. Перекрестился.

* * *

Семен закончил бить Диму по голове. Доктор лежал на кровати, обезображенный и недвижимый. Он перестал сопротивляться уже после третьего удара, но охотник и не думал прекращать избиение.

Наконец, когда в чертах лица этой мясной куклы, лежащей на кровати, уже нельзя было узнать успешного доктора, к которому ходило больше половины семьи, Семен слез с кровати, на которую забрался с ногами, и удовлетворенно крякнул.

Вика сидела, забившись в угол, и молчала, тупо уставившись в стену. На щеке у неё расплывался огромный синяк, порванная майка и трусы ничуть не скрывали те места, которые так сильно когда-то любил Семен.

Он подошёл к ней, одеялом стирая с дробовика кровь. Затем, когда цевье и спусковой крючок были очищены, упер приклад в плечо и прицелился девушке в голову.

— Я долго думал, — сказал он. — И решил, что не могу жить без тебя. Но я не могу допустить, чтобы и ты жила без меня.

Семен снова подмигнул Вике, но она этого уже не увидела.

* * *

Отец Захарий закрыл глаза и сделал шаг вперёд.

Его тело с рыбьим хрустом распласталось на асфальте ровно в тот момент, когда в предутренней тишине прозвучал выстрел из дробовика.

И когда святой отец в последний раз в своей жизни конвульсивно пошевелил сломанной рукой, размазывая липкую кровь по гладкому бордюру, грянул второй выстрел.

Двор проснулся.

«Ты угроза для этого мира, Густав, для мира, который пропитан смертью, ты — угроза! Только вдумайся! Тебе не страшно?

Мне вот страшно».

Книга II

Хирург. Бегун. Беглец