— Я не спрашиваю, отомстил ли ты за мою кровиночку… Но если твоя совесть позволила прийти к этому порогу, то надеюсь, ты все сделал как положено, — и концом подаренной шали промокнула уголок глаза.

Тут привели парня лет семнадцати. По виду действительно немного не от мира сего, крестьянского мира. Взъерошенного сероглазого блондина среднего роста. Левую руку он держал несколько неестественно.

— Это мой младший и есть, ваша милость. Тим, — кивнула на него мать. — Тим Йёссен. Теперь его обед — ваша забота.

— Читать-писать умеешь? — спросил я парня.

— Я в этом году окончил среднюю школу, ваша милость, — твердо ответил мальчик.

Было чем гордиться, не много в Реции на селе парней со средним образованием. Восьмилетку-то не все заканчивают. Большинство останавливаются на умении читать-писать-считать. Это в долинах. А в горах и этого нет.

— Правда, последние два класса я экстерном прошел, заочно в городе. У нас в селе только восьмилетка есть. Могу аттестат показать, — и дернулся сорваться в дом, да мать остановила.

— Это хорошо, что есть аттестат, — констатировал я этот отрадный для меня факт. — Я вот свой только в армии получил.

Вот и первый бадонский стипендиат образовался. Неказист, но глаза живые. Если он еще на учебу злой, так то, что требуется.

— На будущий год поедешь в Будвиц, — пообещал я ему, — в Политехнический институт учиться на геолога. Учиться читать камни как книгу. Заодно мать свозишь на могилу брата. А этой зимой я тебе посильную работу во Втуце найду. С заработком.

— У него, ваша милость, в этом аттестате плохих отметок нет, — влезла мать с гордостью, как только услышала про заработок, будто не за это же самое совсем недавно сына ругала. — И учитель его хвалит.

— Ваша милость, но у меня нет таких денег, чтобы заплатить за учебу, — спрятал парень руки за спину.

Гордый горец.

— А учиться хочется? — не отставал я.

— Учиться хочу.

— Имперский язык знаешь?.

— Знаю. Читаю и пишу. Но говорю не очень.

— Твой брат тебе поможет получить высшее образование.

Мальчик недоуменно смотрел на меня, не понимая ничего из моих слов. Потом выдавил из себя обиженно:

— Мой брат погиб на войне.

— За подвиг брата ты получишь «Бадонскую стипендию» на образование, — обнадежил я его. — Но когда защитишь диплом, то вернешься обратно домой изучать наши горы. А пока собирайся. Через неделю я уезжаю во Втуц. Если не хочешь идти до города пешком, не опаздывай. До весны ты должен выучить еще и огемский язык.

11

— Мы вместе выпьем за наших героев… Выпьем и снова нальем. Мы вместе выпьем за наших героев… И каждого назовем, — надрывалась озаряемая четырьмя большими кострами толпа под вполне приличный деревенский оркестр. — Пока есть кому выпить за душу героя — горец живее живых.

Все радуются. Музыка разухабистая. Песни юморные на грани приличия. Воистину веселая тризна. Немного ослабить рамки полового поведения — и полный Вудсток.

А ведь это действительно настоящие поминки, на которых, торжественно сменяя друг друга, старцы с седыми бородами зачитывали длинный свиток погибших на войнах из господской усадьбы и трех подчиненных ей деревень.

Поименно.

За почти три сотни лет.

Первым назвали молодого графа — все же это по нему тризна, последним — Йёссена.

Хорошо меня вовремя предупредили, что полную кружку за каждого помянутого пить не следует, достаточно каплю, чтоб его душа не затерялась в безвестности. Иначе до конца списка можно самому не дожить. Но хоть по капле за каждого героя, но убывает в кружке. А кружка всегда должна быть полной, и за этим особо следили молоденькие девочки с кувшинами в руках, которым самим пить вино еще не по возрасту.

К открытой бочке самостоятельно никто не лез. И это меня проняло до печенок. Дисциплинированный народ.

В конце панихиды все выпили по две кружки. И снова спели «Выпьем и снова нальем».

— У человека может не быть могилы, он может пропасть без вести. Но пока его дома поминают, душа его жива, — пояснила мне Альта, весь этот вечер на поминальном поле не отходящая от меня ни на шаг. — Когда тризна печальная, наши герои горюют вместе с нами, когда веселая, то вместе с нами радуются и они.

И я, кажется, понял истоки безбашенной храбрости рецких стрелков на войне. Они не боялись умереть. Они твердо знали, что будут жить вечно: пока за них дома хоть кто-то выпьет каплю вина и произнесет его имя — он жив. Труса же никто поминать не будет.

И в этот список никогда не попасть патриарху, умершему в своем доме на супружеском ложе в окружении многочисленных потомков. В древности такие дедки сами уходили на войну, пока еще оставались силы. И добровольно бросались на вражеские пики, оттягивая их в своем теле до земли, чтобы дать своим товарищам через такую брешь прорвать строй и разбить вражескую баталию.

Нынче нравы смягчились. Считается, что своих патриархов надо поминать в кругу семьи, а публично только героев.