Читаем Имперский рыцарь полностью

— Альта, я доволен вашими записями при первом взгляде на них. Продолжайте так и дальше. Я ненадолго отъеду, а вы распорядитесь, чтобы жеребцов развели по разным конюшням, не то разломают там все, когда кобылы в охоту войдут, если их вместе держать. Конезавод теперь будет лицо «Отрадного».

Я встал, и женщина встала одновременно со мной. При всей стройности, если не сказать худобе, грудь ее впечатляла размером. Остального всего за балахонистым платьем особо и не заметно. Ростом высока и не блондинка совсем — русая. И глаз светло-карий с зеленцой.

Она неторопливо стянула с плеч богатую шаль, сложила ее и протянула мне.

— Вы, наверное, росли на чужбине, ваша милость, и не совсем ориентируетесь в тонкостях горских обычаев. Подарите эту шаль матери вашего бойца. Я правильно догадалась, что он погиб из-за вас?

— Я ему обязан жизнью, — сознался я.

— Он отомщен?

— Отомщен, — не покривил я душой, так как заставить работать на государство Ночную гильдию это… похуже смерти им будет.

— Тогда платка достаточно, — улыбнулась Альта мягко, глядя прямо в мои глаза. — Если у нее есть еще сыновья, то примите участие в их судьбе. И вас не будут здесь поминать худым словом. Я сама не местная, так что понимаю ваши затруднения. Езжайте спокойно, ваша милость. А я тут подготовлю к вечеру веселую тризну, пока управляющий развлекает нашего гостя.

— Неужели у вас ничего не слышали про Кровавого Кобчика и его тризну по молодому графу на Восточном фронте? — спросил я напоследок. — Об этом все газеты писали.

— Мы не выписываем газет, ваша милость, — мягко ответила женщина. — Да и живем в глуши. Приезжал фельдъегерь от Ремидия. Привез печальное известие о гибели нашего господина. Сообщил, что имение отошло в домен маркграфа, и все. А дальше у нас страда… не зерно, так горох, не фундук, так кизил, не виноград, так орех. И постоянный сенокос на неудобьях. У нас в горах говорят так: «Помирать собрался, а овес сей». Коровы еще болели на новом пастбище…

Одноэтажный каменный дом под соломенной крышей с покосившимся старым тележным колесом для гнезда аистов над ней, как и двор при нем, не впечатлял достатком. Нам его показали сразу при въезде в деревню. Шестой дом по левой стороне.

Встретила нас у калитки сухонькая женщина, рано состарившаяся от тяжелой крестьянской работы.

— Что нужно важным господам на моем подворье? — спросила гордо, вытирая руки передником, когда мы сошли с коляски.

Оставила между нами и собой закрытую калитку из редких жердей.

— Тут живут Йёссены? — спросил я.

— Здесь… — замялась женщина, не зная, как ко мне обратиться.

— Ваша милость, — подсказал ей Тавор.

— Здесь, ваша милость.

— А где твой муж, хозяйка?

— Я вдова, ваша милость. Но если мой старый обормот перед смертью кому задолжал, то только через суд. От меня вы и медяка не получите, — гордо сложила она руки под грудью.

— Нет, мать. Не знаем мы ничего про долги твоего мужа. Сколько у тебя детей?

— Старший сын погиб на войне, где-то далеко на востоке. Второй еще со мной пока. Еще три дочери есть, но они сейчас орех трясут. Дома их нет.

— Зятья есть?

— Нет пока. Кто возьмет почти бесприданниц да безотцовщину? Разве что вдовцы. А с началом этой войны у нас только вдовы множатся.

Я взял с сиденья коляски шаль и протянул ей с поклоном.

— Извини нас, мать, но так вышло, что не уберегли мы твоего сына. Он выполнил свой долг до конца, защищая своего вождя. Что я могу сделать для тебя, как облегчить твое горе, чтобы оно не омрачало твою гордость за сына-героя.

— Ты, что ли, этот вождь? — спросила она с недоверием. — Больно молод…

Но платок взяла, развернула, поцокала языком от восхищения и накинула его себе на плечи.

— Я этот вождь.

— Тогда погоди здесь.

Она ушла в дом и скоро вернулась с ковшиком воды. Открыла калитку и, отступив на шаг, протянула мне корец. Подождала, пока я выпил и сказал положенные слова под падающие в пыль последние капли, уголками губ усмехнувшись на «плодоносящее чрево».

— Я не просила. Ты сам это сказал, вождь. Так что пристрой к хорошему делу моего младшенького, — потребовала она, отбирая у меня ковш. — Так устрой, чтобы он не нуждался по жизни. Нет у него тяги к земле, ни любви к овцам. Даже к вьделке вина нет у него стремления. В армию и в ту не годен по сухорукости. Все книжки читает как порченый. Глаза ломает и керосин напрасно жжет.

— Хорошо, мать. Все сделаю, как ты велишь, — поклонился я ей. — Спасибо тебе за старшего сына. Спасибо за то, что воспитала настоящего горца.

— Где могила моего старшего? — спросила женщина строго.

— В городе Будвиц. На центральном кладбище, в хорошем месте, — постарался я ответить подробно. — Это далеко отсюда — в Ольмюцком королевстве. За могилой ухаживают, не беспокойся. Весной, как земля просядет, на нее камень положат.

— Дашь мне денег, вождь, съездить к сыну, оплакать его могилку? Самой мне не потянуть.

— Непременно. И на дорогу дам, и на прожитье. Там дорогой город.