Читаем Империя чувств полностью

Бесчисленные лица покойных на надгробьях, увиденные мной в праздничные дни на кладбище, показались мне вдруг бесконечно знакомыми...

...В ту же минуту поняла я, что лица эти - живые люди, постоянно встречающиеся мне каждый день на улицах, на остановках, среди самых родных мне людей...

Нервные, худые мужчины, девушки с родинками на подбородке, средних лет женщины с разочарованными лицами, покойные, похожие на мою дочку, сына, мужа...

...Только моего лица нет среди этих лиц...

СКАЗКА О СТРАХЕ

Масуду Алиоглы

Некогда, а вернее в 60-70-е годы литература представлялась мне страшной административной структурой, чья наводящая тоску величественность сминала и уничтожала всякую человечность и своим академическим покоем и суровой сердитостью требовательного педагога сеяла вокруг кошмарный страх подозрительности...

Отчего это происходило?.. Быть может, от жандармского стиля управления представляющих литературу органов и структур, атмосферой которого были пропитаны мои молодые годы?..

Я ощущала эту атмосферу в осторожном страхе, прятавшемся в самой глубине глаз приходящих к нам друзей отца - живущих в нашем доме писателей, критиков, поэтов, в том, как, бережно и боязливо, словно к испекшейся картошке, только что выхваченной из углей, относились они к своим свободным мыслям, в том, как шепотом, словно опасную тайну, поверяли они эти заветные чувства и мысли, в прекрасной музыке, которую они слушали тайком...

Еще сильнее ощущался этот страх в монументальных, с высокими потолками коридорах Союза писателей, Академии, Института литературы, куда мы с отцом ходили накануне праздников...

Наверное, и отец мой, и его грустные друзья тоже были под влиянием страха. Но в те годы никто его старался не показывать. Остерегались ли и этого, или же не хватало у них сил признаться друг другу в этом страхе?..

Сейчас, когда я думаю об этом, мне кажется, что боялись они самого же страха... На улицах, в домах, театрах, в Союзе писателей, в организации, где работал отец, да и во всех литературных организациях того времени - всюду потолки длинных бесконечных коридоров окутывал, подобно зловещему туману, вездесущий, навостривший свои коварные уши страх...

Помню, как в этой помпезности холодных коридоров с высокими потолками отец казался мне беспомощным, растерянным, жалким...

Но как бы он ни старался говорить громко, как ни пытался рассмешить людей, как бы громко ни смеялся сам, какое бы гулкое эхо ни рождал его голос, отражающийся от мраморных полов, лестниц, стен с колоннами, страх, поселившийся в глубине его глаз, как и тех, с кем он говорил, никак не исчезал...

И пусть он назло страху в гуще людей напевал мягким голосом самые запрещенные песни, смеша окружающих, передразнивал самых влиятельных и могущественных людей, издевался над теми, кто носил на плечах этот страх, как самую богатую накидку, позорил их при всех - страх был непобедим. Он делал свое дело, тайком по одному вселяясь в людей, перетягивал их на свою сторону, оставляя отца в одиночестве...

...Тогда, плюнув на все, отец пил и, швыряя на глазах у всех страх под ноги, топтал его как дранную половую тряпку...

...Однако страх, ненавидя отца, не отставал от него, он вползал в наш дом, не давая отцу покоя и здесь, коварным черным флагом постоянно колыхался над нашими головами...

...В конце концов, отец нашел единственную возможность уничтожить страх. Покончив с собой, он навсегда изгнал туман страха из нашего дома, с нашей улицы. Страх отполз куда-то... и больше в наших краях не появлялся, но остался в глубине глаз людей, которые, покорные ему, исчезали из окружения отца...

...Теперь, встречая на улице или во дворе этих людей, вместе с которыми уйдут в вечность последние тусклые отблески страха, я вспоминаю отца, ощущавшего странное родство с ними, в одном из сражений этой тайной, отвратительной войны, обвязавшись гранатами, принесшего себя в жертву им, от чего-то и зачем-то спасая это убожество. Я думаю об этом и стараюсь оправдать отца...

СОН ПОСТОРОННЕГО ЧЕЛОВЕКА

Последнее время мне часто снится Эльчибей.

Удивительно, но после окончания траурных церемоний, он стал словно еще эмоциональней и трогательней.

Этот человек, с которым при жизни мы даже ни разу по телефону не говорили, снится мне лидером какой-то неизвестной организации, говорит о литературе, поэзии, а потом волнующим голосом поет странные песни...

Иногда же во снах он сидит в своем черном костюме, безучастный к происходящему, с обидой на лице уставившийся в какую-то точку...

Я же восхищаюсь его святостью, и, понимая, что он неизлечимо болен и скоро покинет нас, тайком, беззвучно плачу...

...А он, смущенный моим плачем, отворачивается, стараясь стать незаметным.

После этих снов я решила еще раз придти к нему на могилу и на следующее же утро отправилась на Аллею почетного захоронения.